— Все так плохо?
Мужчина неопределенно пожал плечами.
Мы ехали на извозчике по Невскому проспекту, ярко залитому весенним солнцем. Голубое небо было разбелено высокими шапками облаков, отчего казалось, что где-то невидимые великаны взбивают сливки, готовясь к пиру.
На проспекте кипела привычная жизнь. Блестел богатыми витринами Елисеевский магазин — за огромными стеклами сверкали хрустальные люстры, громоздились горы заморских фруктов и поблескивали золотые обертки конфет. Роскошь притягивала взгляды прохожих, и многие останавливались, чтобы разглядеть диковинки, выставленные напоказ.
По тротуарам сновали разносчики с лотками, ловко огибая прогуливающиеся пары — они предлагали горячие пирожки, сбитень, газеты или только что испеченные крендели.
Их звонкие выкрики смешивались со скрипом колес, цоканьем копыт и рычанием моторов.
Дамы — под обязательными кружевными зонтиками — неспешно прохаживались вдоль витрин, изредка кивая знакомым. Кавалеры в котелках и цилиндрах почтительно придерживали спутниц под локти, и вся эта пестрая, нарядная толпа казалась ожившим полотном старого мастера.
— Вам виднее, что следует ожидать от родни, но я бы готовился ко всему, — произнес после долгой паузы Владимир Михайлович. — Сегодня будет объявлено решение Дворянской опеки о назначении опекуна господина Демидова, а также о наследниках.
Поразительно быстрые сроки. Видимо, власти всеми силами пытались вычеркнуть моего отца из памяти. Был человек и нет его. И хотя человек все еще был жив, общество последовательно уничтожало упоминания о нем.
Я не тешила себя надеждами. Безумие не излечимо. К нему можно долго идти, оттягивая кризис, но вернуть утерянное невозможно. А следом за разумом начинает быстро угасать и тело, так что жили безумцы недолго.
— Думаю, мы вовремя, — глянув на часы, сказал маг.
Пролетка подъехала к дому, у которого успели убрать мусор, но не починить — и вместо атлантов из стены торчали обломки камня, часть окон продолжала зиять провалами, однако где-то уже блестели новенькие стекла. Жизнь продолжалась.
— Барышня! — за входной дверью на меня налетел вихрь, пахнущий чесноком и кислой капустой. — Отощали-то как. Одна тень осталась. Совсем вас заморили в больнице-то!
Аксинья. А я, оказывается, соскучилась по ее бурному темпераменту.
— Ты-то здесь какими судьбами? — искренне удивилась я.
— Как вы пропали-то, мы сперва искать вас стали, а уж опосля новости из дома пришли — вы в Петербурге оказались. Прям чудеса какие-то!
Не чудеса, а обман. Газетам было сказано, что я никуда не уезжала, оставшись в Петербурге из-за беспокойства о состоянии батюшки.
А про подмену личности и фамильяра… Кому нужно — догадались, остальным и знать не следовало.
— Барин-то, вот незадача, с ума сошел. А что еще хуже, — Аксинья понизила голос, — убойцем оказался. Ну мы и решили вернуться, а то как же вы без нас?
Тут Аксинья заметила за моей спиной Владимира Михайловича и мгновенно преобразилась: коса была переброшена на внушительную грудь, плечи расправлены, а на лице появилось выражение «Милее меня на свете нет».
Знакомо. Кто-то вышел на охоту, оценив возможного жениха.
Я выразительно кашлянула, прошептав еле слышно:
— Это дворцовый маг, — но служанка и самаразглядела медальон на груди Владимира Михайловича, испуганно попятилась, округлив в ужасе глаза и прикрыв ладошкой рот.
— Это-сь… Как же-с…
— Владимир Михайлович любезно меня сопроводил из больницы, — пояснила я, пока она не рванула по дому с воплем: «Убивать пришли!».
На самом деле служба Владимира Михайловича даже арестами не занималась, не то что казнью преступников. Но простой народ искренне верил, что любой маг на службе — враг, а не друг, и его стоит обходить десятой дорогой — от греха подальше.
— Фройлян Демидова, — на входе застыла скорбная фигура вся в черном.
— Фрау Вильгельмина, — я тепло улыбнулась и шагнула к ней, раскрывая объятия. — Ужасно рада вас видеть.
Пусть это и было глупо, но я действительно была рада видеть свою черствую, как сухарь, гувернантку. Она была частью той моей жизни, о которой я буду жалеть: с уроками немецкого, прогулками, тайными занятиями магией и, главное, с живым Элимом.
— Фройлян Демидова, — строго повторила гувернантка, и вдруг ее подбородок затрясся, на глазах выступили слезы, и она сама шагнула ко мне в объятия. Запах нафталина и лаванды. Мое прошлое, с которым придется попрощаться. Внебрачной дочери не полагается гувернантка. Мне и фамилия Демидова не полагалась, но отец смог получить разрешение для меня.
— Я так испугать, что ви умереть, — проговорила мне на ухо эта совершенно невыносимая женщина.
— Ваш фамильяр, — она чуть отстранилась, но тут же понизила голос: — Потом. Позже.
А в холл вплыла Мария Александровна.
Глава 4ч2
Моя тетушка была невысокой и слегка полноватой. Над ниткой жемчуга нависал второй подбородок, пухлые пальчики щедро украшены перстнями. Курносый нос, жиденькие бровки, тщательно завитые локоны — Мария Александровна не унаследовала от матери красивой внешности роковой женщины, зато могла похвастаться очаровательной улыбкой, которую частенько использовала как оружие.
Она обожала смотреть на собеседника с доброй снисходительностью и заботой, как мать — на шаловливое дитя. Но я-то знала истинную цену ее заботливости. Тетушка была первой, кто заявил, что мне нет места в доме. Что деревенскую дикарку следует немедленно отправить в пансион. Все равно какой, лишь бы соседи не судачили о том, что они изводят девчонку. И глядя мне в глаза, прибавила, что я должна быть безмерно благодарна отцу за оказанную мне милость.
Главный урок, который я усвоила в общении с ней — я всегда должна была быть хуже ее детей. Хуже читать, писать, знать иностранный язык, а главное, не показывать силу своего дара. Иначе тетушкина «забота» обрушивалась на меня с новой силой, убирая те крохи свободы, которые у меня были.
Год назад она начала говорить о том, что меня нужно выгодно продать замуж. Исключительно ради меня самой.
И она же попеняла отца тем, что он меня балует, вывозит в театр, оплачивает мне гувернантку и зачем-то еще учит иностранным языкам. В ее понимании будущей жене мелкого помещика или чиновника этого совершенно не требовалось.
«Не по средствам», — говорила она брату, недовольно поджимая свои пухлые губы.
Ее дочь во всем копировала мать, разве что не умела пока прятать высокомерие. При виде меня она задирала нос и смешно его морщила, словно перед ней оказывалась грязная лужа. Разговаривала она со мной, цедя слова сквозь зубы.
А вот сынок Марии Александровны доставал меня изрядно. То лягушку подсунет в туфель, то грязь на платье нальет, то еще какую-то мерзость по малолетству учудит.
Но это были мелочи жизни, потому что гостила Мария Александровна у нас довольно редко, проживая с мужем далеко от столицы.
Ее сестра Елена Александровна в вопросы моего воспитания или содержания не вмешивалась. Она вообще мало обращала на меня внимания. А если мы встречались, отводила взгляд и моргала, словно ей в глаз соринка попала.
Наверное, потому я относилась к ней гораздо лучше, чем к Марии Александровне и двум ее несносным отпрыскам.
Подойдя к нам, тетушка оценила расположение «войск неприятеля». От ее внимательного взгляда не укрылись ни мой скромный наряд, ни стоящий за моей спиной Владимир Михайлович, ни его форма со значком магической службы дворца. И чем дольше тетушка разглядывала Владимира Михайловича, тем шире становилась ее улыбка.
— Дорогая племянница! — выдохнула она, раскрывая свои пухлые объятия. — Я так рада тебя видеть, бедная моя девочка! Такая беда! Такая беда!
Руки были сложены обратно, не дожидаясь, пока я подойду и прильну к пухлой груди. Тетушка достала из рукава кружевной платок, медленно приложила его к глазам и промокнула так и не выступившие слезы. Впрочем, огорчение на ее лице было искренним.