Наш вечерний чай с самоваром в беседке, за которым мы собирались дружной компанией, превращался в добрую традицию. После чая Аксинья усаживалась за грамоту, а Федька пытался учить Вильгельмину русскому языку.
— Позорно вы говорите, фрау, — ворчал он, — нужно не так.
И немка, кусая от досады губы, поправлялась, позволяя мальчишке гораздо больше, чем любой из своих учениц.
И сейчас, идя по Екатерининской, я уже скучала по своему дому.
Массивное, казенное, с высокими окнами здание Присутственных мест нам указали быстро. Там же размещалось и губернское правление.
Внутри ощущался тот особый, давящий канцелярский дух, где время течет медленно и вязко. Высокие потолки, длинные коридоры и наши гулкие шаги по вытертому каменному полу.
В приемном зале было шумно — голоса перемежались скрипом перьев, пахло табаком, чернилами, пылью и потом. Кто-то из просителей жарко доказывал свою правоту, кто-то вытирал слезу кружевным платочком, а кто-то застыл со скорбным лицом. Напротив них — скучающе и явно ненавидя свою работу — за столами, покрытыми зеленым сукном, сидели чиновники.
— Вам кого, барышни? — спросил дежурный, щурясь на нас.
— По прошению об учреждении приюта, — ответила я ровно. — К его превосходительству.
Чиновник смерил нас взглядом и указал на длинную скамью в коридоре:
— В приемной подождите. Его превосходительство занят. Вас примет начальник канцелярии.
Мы сели. В очереди вместе с нами были купцы в сюртуках, мещане в платьях попроще, затесался и дьяк в сутане. Он шумно вздыхал и часто крестился.
Ждать пришлось больше часа. Наконец дежурный подошел и, не глядя нам в глаза, бросил:
— Проходите. Вас примут.
В кабинете сидел начальник канцелярии, в очках, с длинными бакенбардами и тщательно зачесанными назад волосами. Он поднял на нас глаза лишь на мгновение, и когда я положила перед ним папку на стол, мгновенно углубился в документы: прошение на имя губернатора, план дома, смета, письмо от великой княжны Ольги Николаевны, разрешение попечителя, проект устава приюта.
— Приют, значит, — проговорил чиновник без всякого одобрения.
Медленно, палец за пальцем, он перебрал листы. На моей фамилии его брови приподнялись, а на письме с императорским гербом палец задержался чуть дольше, в глазах появилась заинтересованность и даже поза сделалась почтительной.
— Смета составлена не по форме, — проговорил он наконец. — Здесь нужна подпись губернского архитектора.
— Архитектор осмотрит помещение, когда будет завершен ремонт, — возразила я. — Тогда и подпись будет.
— Тогда и бумаги приносите, — отрезал чиновник и отодвинул папку. — Без подписи я дело не приму.
Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается злость, а дар колется, требуя наказать за непочтительность, но вряд ли делу поможет устроенный мною скандал. Уверена, эти стены видели и не такое.
— Хорошо, — согласилась я ровно. — Мы принесем подпись. Но прошу зарегистрировать прошение и принять его на рассмотрение.
Чиновник помолчал. Потом, не меняя выражения лица, достал журнал входящих документов и, макнув перо в чернильницу, начал писать. Медленно, выводя каждую букву.
— Оставьте папку, — бросил он, не поднимая головы. — Я передам ее его превосходительству на доклад. Ответ придет по месту жительства. Ожидайте.
Мы вышли в коридор. За окнами светило солнце, но в канцелярии было промозгло и зябко.
— Это все? — тихо спросила Настя.
Я кивнула.
— Теперь ждать. Недели три не меньше. После согласование с департаментами. К осени должны успеть.
— Хорошо, что было письмо от княжны, — заметила Настя. — Без него нас и слушать бы не стали.
Не стали, — мысленно согласилась я. Кто доверил бы приют незамужней барышне, вдобавок несовершеннолетней… Но возраст дело наживное… Время до совершеннолетия пролетит незаметно.
Выйдя из канцелярии, мы завернули в пару лавок. Купили Федьке приличных штанов, рубашек, а еще набор для резьбы по камню. Обещала ведь, что будет из него Мастер. Пусть тренируется…
Поместье встретило нас сонной тишиной, но было заметно, что вокруг флигеля уже выросли строительные леса. Работы шли.
В флигелях я собиралась устроить спальни. Слева — для мальчиков, справа — для девочек. Первый этаж приспособить под классы, а второй оставить жилым.
— Хозяйка, докладываю, за всеми следил, глаз не спускал, — вырос из стены Прокопий.
— Он Гордею в сапог лягушки кинул, — пожаловалась Аксинья.
— А чтоб этот охальник за тобой не мотался, словно пес на привязи, глупая курица, — оправдывался домовой.
— Прямо уж мотался, — отмахнулась, покраснев до свекольного цвета, Аксинья. — Лучше скажите, барышня, приняли ли документы.
— Приняли, — кивнула я, устало снимая накидку.
— Ужин?
— Нет, мы на вокзале перекусили в буфете. Воды умыться и спать.
Завтра нужно было ехать на рудник и заниматься, наконец, поручением Хозяйки. Три недели пролетят незаметно, а мне еще убийцу ящерок найти нужно было.
Глава 19ч2
Утром меня разбудил веселый перестук топоров, снаружи размеренно вжикала пила. Я полежала немного, улыбаясь этим звукам и, кажется, дом улыбался вместе со мной, радуясь новой одеже.
Сюда бы хранителя, да не умею я ритуал проводить, сложный он, кровавый. Ошибешься — и вместо хранителя врага получишь.
Мысленно пробежалась по делам. Смету мне вчера днем подал бригадир. Сумма была приемлемой, но не включала водопровод и нормальные туалеты, которые мне очень хотелось поставить. Местные мастера такому не обучены, придется поискать отдельную бригаду, которая возьмется делать водопровод.
После скорого завтрака я обошла стройку, оценила фронт работ. Поспорила с мастером — где лучше делать «мокрое» помещение с раковинами, душевыми и туалетами.
— Баловство это, барышня, — хмурил брови пожилой мужчина, — баню расширить можно — и хватит вам. Летом вон на речке все моются. А зимой в баньке — милое дело.
— А воду в эту баньку таскать по морозу? — вскинула я брови, и мужчина отвел взгляд. Пожевал губу, задумчиво проговорил:
— Слышал я про бочки, что на чердак ставят, а оттуда уже вода по дому идет. Только зимой ненадежно это… Промерзнет.
— Значит, будем утеплять трубу и чердак, — отрезала я, и лоб мастера собрался в глубокие морщины, но во взгляде появился огонек. Похоже, новая задача пришлась ему по душе.
После обеда мы с Настей проехались до поселка. Я наведалась было к дому купца Мотылева, но Николая там не обнаружилось.
Мужчина, открывший дверь, был мне знаком — один из Юсуповских лакеев. Он меня, естественно, не узнал, но смерил таким взглядом, что я себя чумазой замарашкой почувствовала. На холеном лице читалось «ходют тут разные до барина, на шею вешаются»… Дохнуло столичным снобизмом.
Еле удалось добиться, что барин убыл еще утром, а куда — не докладывался.
Уходить несолоно хлебавши не хотелось, и я настояла на том, чтобы оставить записку. А дабы некоторые ее не вскрыли — запечатала простой магической печатью. В записке поблагодарила за «подарок» и попросила заехать ко мне, когда у его сиятельства появится время. Нужно было решать вопрос с оплатой жалования казаков.
Дальше мы проехались до Высокогорского рудника. Я решила, что ящерки чаще всего встречаются там, где малахит, а в наших местах это два месторождения: Высокогорское и Меднорудянское.
К Высокогорскому руднику мы подъехали с северо-запада, и я еще издали увидела гору, которую не спутаешь ни с какой другой. Она была изрезана, как старое дерево, с которого содрали кору. Склоны ее, некогда, должно быть, поросшие лесом, теперь чернели обнаженной породой. Терриконы — отвалы пустой породы — тянулись вдоль дороги, как немые стражи. Серые, бурые, местами рыжие от окислов железа, и над ними висел запах руды — кисловатый, с металлическим привкусом.
Мы оставили бричку у коновязи и дальше пошли пешком. Дорога вела вверх, между отвалами. Под ногами хрустела щебенка, смешанная с красноватой пылью. Я наклонилась и подняла тяжелый кусок породы. Магнетит. Железо.