И зачем ей со мной, когда она легко могла бы найти себе место в Петербурге или уехать к себе на родину.
— Вам нужно учить детишки, — она щелкнула пальцами. — Я их учить немецкому и английскому. Арифметике. Науки знаю: историю, географию. Девочек вышиванию, фортепьяно. Литература.
Ну конечно, литература. Кисло улыбнулась я. Она особенно требуется сиротам.
— Подумайте еще раз, фрау Вильгельмина, — попросила я мягко. — Это Урал. Зимой там морозы под сорок градусов, и начинаются они уже в октябре. Снег заметает все по самую крышу, и в метели из дома не выйдешь — город замирает. Дорог, по сути, тоже нет. Зимой — только на санях, летом — по бездорожью. А что до детей… им требуется лишь читать и писать, чтобы поступить в ремесленную школу. Вот и весь предел мечтаний. Вы точно уверены, что хотите этим заниматься?
Вильгельмина молчала долго, продолжая теребить черный кружевной платок, и было заметно, как дрожат ее морщинистые, в темных пятнах руки.
Решение ей давалось явно не просто. Я не торопила.
— Старая я, — проговорила она, наконец, — привык к вам. Новый мест не хочу. Да и ви, фройляйн Мария, не освоить немецкий, а я привык, что мои ученик знает его на отлично.
Вот тут я поперхнулась воздухом. То есть Вильгельмина планирует не только учить детей-сирот, но и меня. Вот же фанат немецкого. В груди тоскливо заныло при воспоминании о ненавистных поэмах, где каждый слог, словно вырублен из камня, а каждое слово хочется выплюнуть, а не произнести.
С другой стороны, мне нужна компаньонка, чтобы вместе со мной заниматься делами и посещать кабинеты чиновников, а Вильгельмина подходила на эту роль идеально. Как и на роль наставницы, которая будет поддерживать в приюте образцовый порядок.
Рядом с ней можно было быть уверенной в том, что мы никуда не опоздаем, не забудем о встрече, не потеряем документы или деньги, а лавочники поостерегутся продать нам порченный товар.
Что до ворчливости, ужасного русского и чудовищной педантичности… я готова была с ними смириться ради пользы дела.
Впрочем, возможно, я еще пожалею о своем решении, когда узнаю ее истинные мотивы, а пока…
— Если таково ваше решение, я возражать не стану, только оплата…
Тут я замялась.
— У меня есть свои, после сочтемся, — проговорила Вильгельмина с достоинством королевы, у которой казна полная золота.
Я подозревала о том, что у гувернантки есть неплохие накопления, потому как тратила она их очень экономно. Но я и представить себе не могла, что скупая до каждого медяка немка будет бесплатно работать на кого-то.
Глава 5ч2
— Признайся честно, — подступилась ко мне этим же вечером Елена Александровна, — пропажа картин твоих рук дело? Ты же не уехала в Вишневец. Крутилась рядом, вынюхивала. Видела, что Павлу хуже становится. Понимала, чем дело закончится. Вот картины и увела. А после батюшку дворцовым магам сдала, чтоб он на тебя не заявил. Ухажера, небось, о помощи с арестом отца попросила.
Теперь я понимала, почему тетушка так и не смогла выйти замуж. Столь ядовитых и несдержанных на язык сложно вытерпеть, не то что полюбить. Вот ее сестра помудрее будет. Зная о том, что Елена Александровна не преминет обвинить меня в похищении картин, она спокойно стояла рядом и ждала моей реакции, на всякий случай безмолвно выражая осуждение поведению сестры.
— Как вы такое можете говорить, тетушка? — воскликнула я, а самой хотелось взять что-нибудь тяжелое и закончить наш разговор матросским мордобоем. — Да кто бы мне позволил хоть одну картину тронуть или продать? Батюшка скорее всего сам картины и продал. Знаете ведь, что кредиторы осадили его после суда. И не все желали новой отсрочки. Да я замуж за Орлова-Давыдова согласилась выйти, чтобы поправить положение семьи, а вы мне такие слова в лицо.
Тетушке моя речь не понравилась, потому как сама она для семьи ничего не сделала. Окромя грязи, которой она поливала бывших друзей отца, ничего толкового она и предложить не смогла. Да и батюшка к ней не прислушивался, считая ее недалекой особой.
— Но ты должна знать, кому он продал те чертовы картины! — задышала она тяжело от душащего ее гнева. Костяшки на ее руках побелели — с такой силой она стиснула веер.
С ним — шелковым, расписанным розовощекими херувимами — Елена Александровна не расставалась, из чего я сделала вывод, что он дорог ей, как подарок от любимого мужчины.
— Откуда, тетушка? — Я старательно играла роль запуганной племянницы, однако сдерживаться становилось все труднее. Я приближалась к опасной границе, за которой начну «сиять», как называла мое состояние нестабильности Аксинья.
Вильгельмина права — мне не хватало выдержки. Когда была служанкой и знала, что любой выброс выдаст меня, ни разу не потеряла контроль, а тут…
Я выдохнула, заставляя себя успокоиться.
— Батюшка никогда меня к своим делам не подпускал. Не знаю я, кому он их продал. Вы лучше дворника поспрашивайте.
— Спрашивали уже, — помрачнела тетушка, — что он, что кухарка эта. Бестолочь бестолочью, никакого толка. Ладят одно: барин в чудище превратился, кара небесная скоро на нас падет и конец света придет. Вот и весь сказ.
И она поморщилась, словно они ее и обокрали, и теперь она тщетно пытается вернуть свое. Хотя жаловаться ей было грех. Обе дачи в Крыму оставались за ней и сестрой. Правда, попробуй их продай, еще и выгодно. Да так, чтобы на всю жизнь хватило. Тут невольно призадумаешься. Содержания-то пожизненного, как у меня, никого из них нет, а идти работать ни одна не пожелает. Вот и бесятся.
— Не мучай ее, — голосом полным приторного яда проговорила Мария Александровна. — Не знает она ничего.
От слащавой улыбки меня затошнило.
— Лучше попроси ее о помощи.
И тетушка с предвкушением посмотрела на меня, словно я была тем самым горшочком, который бесконечно варил кашу.
— Ты же здесь хорошо все знаешь. Можешь догадаться, куда наш братец спрятал деньги от продажи картин. Найдешь — я тебя щедро вознагражу.
Рубликом одарит, вот и вся щедрость, — подумалось мне со злостью.
Так-то, конечно, найти можно — камни меня слушаются, только зачем мне им помогать? Что я видела хорошего от своих родственников?
— Конечно, тетушка, поищу, — закивала я с улыбкой. Выгода все же есть — пока искать буду, никто меня из дома не выгонит.
— Вот и отлично, — просияла Мария Александровна. — А я тебе в помощь супруга своего отряжу.
А вот это было уже лишним. Николай Егорович мне не то, чтобы не нравился. Я пока не разобралась, каков он человек и не знала, что от него ждать. Но и отказаться напрямую не выйдет. Ладно, придумаю что-нибудь после.
Юсуповский дворец
Дни после возвращения отца были наполнены суетой. Восстановление батюшки в титуле, возвращение ему регалий, снятие ограничителей — все это требовало посещения разных служб, а отец требовал, чтобы Николай его сопровождал.
И в каждом кабинете их ждал до зубного скрежета одинаковый разговор: сочувственные расспросы о заключении и заверения в преданности, мол, сам нисколько не сомневался в невиновности князя Юсупова, но служба и долг перед Отечеством вынуждали отправить его сиятельство в тюрьму. Цена таким заверениям была грош, и у Николая чесались руки преподать пару уроков, но отец строго настрого запретил проклинать чиновников.
Маясь в высоких кабинетах, сердцем и мыслями Николай пребывал в совершенно другом месте — в Георгиевской больнице. Он подкупил одного из целителей, и тот ежедневно докладывал ему о состоянии Марии Павловны.
Николай встретился с Владимиром Михайловичем и попросил его проводить госпожу Демидову до ее дома и проследить за тем, чтобы заселившиеся в особняк тетушки не выставили ее на улицу. Кроме того Николай заехал в Дворянскую опеку, где крайне удивились его желанию ускорить дело о приданом Демидовой. Однако, получив пачку банкнот, секретарь вопросов задавать не стал. Привык, наверное, к тому, что у аристократов вечно какие-то странности. Мало ли, что взбрело юному князю в голову и отчего он желает помочь дочери своего врага.