На гребне горы открылась панорама. Карьеры. Их было несколько, и они уходили вниз террасами, как гигантские ступени. По этим ступеням ползли крошечные фигурки людей. Рабочие долбили породу, грузили ее в тачки, катили к подъемникам.
Я перешла на магическое зрение. И замерла. Под землей, в глубине, пульсировала сила. Не такая, как в малахитовых жилах, где камень дышит и переливается. Здесь магнетит, гематит, железо сплетались в плотный клубок, и от него нити шли вверх, к корням горы.
Я видела, как эти нити тянутся к действующим карьерам, где их обрубают кирками и ломами. И видела, как истощаются они с каждым ударом. Гора отдавала свое богатство. Еще лет пятьдесят — и здесь останется только пустая порода.
По пути мы прошли мимо копра — деревянной башни над шахтой. Высокая, ажурная, она скрипела и стонала, поднимая бадью с рудой. Внутри, в темном зеве шахты, что-то грохотало и ухало. Оттуда тянуло сыростью и гарью.
— Глубоко? — спросила я у рабочего.
— Пятый горизонт, — с гордостью ответил тот. — Сто двадцать саженей. Не всякий рудник таким похвастается.
Я кивнула. Сто двадцать саженей — это больше двухсот метров. Там, внизу, люди работали в темноте и духоте, добывая камень, который потом превратится в рельсы, пушки, гвозди.
— И что мы здесь ищем? — с подозрением уточнил Пахом, когда я начала спускаться по склону вниз.
Так уж повелось, что нас везде сопровождал именно он, Гордей оставался в поместье, и я знала почему. Да что там… Даже Полкан и тот, наверное, был в курсе сердечной привязанности молодого казака. Правда, работал Гордей исправно: воду носил, дрова колол. Лошадей на себя взял, не чураясь чистить конюшни от навоза.
Аксинья пока не спешила сдавать крепость, присматриваясь к казачку, и я одобряла ее осторожность.
— Вот когда найдем, тогда и скажем, — ответила за меня Настя и потянула в сторону. — Шумно здесь, нужно по тем склонам походить.
И мы отправились в ту сторону, где еще стоял нетронутым редкий лесок: сосны, березы, черемуха, от которой на всю округу тянуло сладким ароматом. Здесь, на усыпанной хвоей и листвой земле, были протоптаны тропинки в обход лежащих на склоне валунов. По ним мы и принялись прогуливаться с чинным видом, усиленно глядя себе под ноги, словно искали чего.
Полный подозрений взгляд Пахома царапал спину. Представляю, что он сейчас о нас думает… Наверняка в курсе моих приключений в старых штольнях и размышляет о том, что барышня затеяла очередную глупость и охранять ее нужно в первую очередь от самой себя, а не от пьяных хулиганов.
— Смотри, — толкнула меня под руку Настя, наклоняясь над тропой.
Зеленое с золотом тельце лежало растопырив лапки и крючком согнув хвост, вот только головы у него не было.
Я присела, заставив себя всмотреться в труп.
— Аккуратно отсекли, — проговорила, сглотнув подступившую тошноту.
— Что там? — наклонился над нами Пахом. Увидел ящерицу.
— Тьфу ты, — скривился, — нашли что рассматривать. Кошка поохотилась али лиса.
— Они бы съели. Хвост так точно, — возразила я.
— Может, сыта была. А голова — для баловства.
— Может, — согласилась я, — только не простая эта ящерка. Пахом Трофимович, что вы знаете о Хозяйке?
Казак снял фуражку, задумчиво почесал макушку.
— Я ж тут недавно, барышня.
Он еще не определился с тем, как меня звать. То хозяйкой величал, то барышней, а вот до Марии Павловны я в его глазах не доросла. С этой охотой на дохлых ящериц и не дорасту никогда.
— Местные бают, обитает под землей красавица — хозяйка малахита. Кто ей приглянется — одарит, а кто нет — закопает, аль в камень обратит. Да только странно это. Что же она нам малахит свой грабить позволяет, ежели она его хозяйка.
— Ваша правда, Пахом Трофимович, — кивнула я, — да только Малахитница больше всего любит красоту в камне. По сердцу ей то, что мы, люди, с камнем сотворить можем. Вот и разрешает нам камень брать — все равно у нее в глубине гор его несметное количество. А в обмен она мастеров к себе сманивает. Да непростых — лучших. Так и живем. Не будет добычи — не будет новых мастеров. Ясно?
— Яснее ясного, барышня, — кивнул казак и прищурился: — Только баете вы так, словно ее хорошо знаете.
Умный какой… Еще и наблюдательный. Удружил мне, Николай, ничего не скажешь.
— Хозяйку здесь каждый знает, Пахом. А я родилась в этих местах.
Настя между тем потыкала палочкой в ящерку и сделала вывод:
— Свежая еще. Муравьи не успели добраться. Этим утром ее порешили.
— А с ящерками этими… — поджала я губы, — дурная история. Кошкам, да лисам они не по зубам — Хозяйка защищает своих прислужниц. Да и простому человеку тоже.
— Магические что ль? — с уважением глянул на погибшее животное Пахом, присел перед ним на корточки, без всякой брезгливости взял в руки, поднес к лицу.
— Следов зубов нет, — согласился он. — Голову не рвали, словно срезали чем острым. Следов вокруг звериных нет, натоптано сапогами. Если и был кто — все следы затерты. Только зачем кому-то такой ерундой заниматься? Хозяйка и осерчать может.
— Может, — многозначительно вздохнула я.
— Так вот в чем дело-то… — протянул он. Вернул ящерку на тропу, вытер руку о штаны и глянул требовательно: — А вы, значит-ца, обещались ей помочь.
Отвечать я не стала. Умный — сам догадается.
Догадался. Посмотрел осуждающе, пробормотав:
— Где ж это видано, чтоб барышни такими делами занимались.
— Умный вы, Пахом Трофимович, да только дурак дураком, — не выдержала Настя. — И кому этим делом заниматься? Уряднику?
Казак крякнул. Сдвинул фуражку на затылок.
— Опять ваша правда, барышня, — согласился он нехотя, — да только одну я вас никуда не пущу.
— Да я и не прошусь, — пожала плечами, добавив: — Пока.
Вот оно неудобство — Николай ему денег платит, и мои слова Пахому не указ.
— Прогуляемся до Меднорудянского, — предложила я.
Глава 20
Мы спустились с горы, выйдя у второго рудника. Заметили нас издалека и, к моей досаде, узнали, мигом доложив приказчику.
Не успели мы и десятка шагов сделать, как впереди показалась внушительная фигура Ефима Степановича. Приказчик приближался к нам бодрой рысью. На лице — твердая решимость не дать мне пройти на территорию рудника.
— Госпожа Демидова, — остановился он перед нами. Согнулся, дыша сипло, с надрывом.
Я вежливо дала ему продышаться.
— Какими судьбами? — Густомесов зашарил глазами по нашей троице. Особого внимания удостоился Пахом, на Настю приказчик взглянул мельком, а меня же предпочел «не заметить». Я его не винила…
— Извиниться зашла, Ефим Степанович. Столько неудобств вам доставила. Вы уж простите, а? И примите скромный дар — ящик мадеры. Сегодня к вечеру должны доставить.
Приказчик моргнул, его лицо чуть оттаяло, даже борода перестала топорщиться воинственно. Он откашлялся в кулак, почесал подбородок.
— Ну что вы, барышня. Право не стоило. Мы ж понимаем… Породу-то не спрячешь. Ежели дар требует — куда деться-то. Ваш пра-прадед неделями в горе пропадал. Выходил оттуда тощ, як скелет, но довольный, словно обожравшийся сметаны кот.
Приказчик открыл было рот, чтобы продолжить травить байки о похождениях Акинфия Никитича, но тут же захлопнул — аж зубы стукнули.
— Прощения просим, — смущенно потупился он, хотя не сказал ничего предосудительного, и я заподозрила, что слухи о теплых отношениях Малахитницы и моего прадеда не были лишены оснований…
— А скажите, милейший Ефим Степанович, не случалось ли чего странного в последнее время на руднике? Чужой никто не ходил? Из магов, например?
Приказчик дернулся от моего вопроса, словно в него выстрелили. Закаменел лицом, и я заметила, как он нервно сглотнул.
— Не бойтесь, я не ваш хозяин, — придала я голосу теплоты и понимания, — вы можете мне довериться.
— Не возьму в толк, о чем это вы барышня толкуете? — округлил глаза Ефим Степанович, отшатнувшись от меня, как от чумной. — Ничего странного, окромя вас, у нас не случалось. А из магов — лишь нашенский имеется. Десятый год тута работает. Слабоват, конечно, не чета вам, Демидовским, да и попивает, случается. Но не гоним. Хороший человек так-то. А вы бы, госпожа Демидова, — нацелил он на меня палец, — поменьше вокруг, да около ходили. От работы отвлекаете.