Хоть бы показалось! Если их правда за чем-то понесло в мой дом… Хотя, что там гадать — за мной отправились. То они в курсе моего обмана… А я надеялась, обойтись без раскрытия своей личности… Уволилась служанка и уволилась…

Не судьба… Представляю, как разозлился Феликс, когда узнал, что все это время я была у него под носом… И как досадовал Николай, когда понял, кого именно он столь легко отпустил…

А если они захотят меня навестить? — испугалась я. Нужно будет попросить Владимира Михайловича не снимать охрану. Не готова я пока встречаться с теми, кому изрядно попортила жизнь за последние дни.

Глава 2ч2

Лежать в палате было скучно, а без Огневушки, с которой я успела сродниться за эти годы, еще и тоскливо. Но если мой фамильяр не вернулась, значит, она сочла Федора достойным быть мастером и везет его сейчас на Урал к Хозяйке. И мне нужно отбыть туда, как можно скорее, пока Каменная дева не уморила мальчонку.

И я вспомнила, как впервые встретила Федора.

— Давай, испытай его! — в голосе Огневушки сквозило явственное нетерпение.

Это было мое первое лето после смерти Ольги Васильевны. Год, когда мой отец изменил ко мне отношение, и я получила не только свободу от пансиона, но и право приезжать на лето в столь любимый им Вишневец.

Там-то Огневушка и приметила мальчишку лет десяти.

Как помню — стоял выматывающий жарой июльский день. Парило так, что дышать было нечем — и природа застыла в томительном ожидании прихода грозы.

Мне даже пошевелиться было лень, не то чтобы кого-то испытывать.

— Испытай! — не унималась Огневушка, и по ее рыжим волосам побежали золотые искорки, предвестники гнева. Ими Огневушка пребольно жалилась, и я предпочитала не доводить дело до ссоры, да и глупо ссориться с фамильяром… Мы с ней, считай, единое целое.

Пришлось подниматься и идти во двор — иначе не отвяжется.

Мальчишку звали Федор, Федька, Федорка, Федюня, бес окаянный, чтоб у тебя глаза повылазили, а еще Федул — лужу надул, ну и прочими ласковыми прозвищами, на которые деревенские были особенно щедры и от которых хотелось дать обидчику в глаз.

Федька, видать, обид не терпел и частенько щеголял синяками на лице.

Волосы у него были белобрысыми и уже начинали темнеть, обещая к совершеннолетию стать русыми. Серые глаза внимательно и пытливо смотрели на мир. А вот уши были примечательными… Они бодро торчали в разные стороны, словно стремясь отделиться от своего хозяина.

А так… Мальчишка, как мальчишка. Ничего особенного. Да, смышленый. Любит озорничать. Проказничает так, что кухарка сразу за полотенце берется, стоит ему появиться на пороге кухни. Зато кузнец его нахваливал, говоря, что, как нарастет на мальчишке мясо, в подмастерье его к себе возьмет, мол, руки у парня золотые.

Таких — бойких, да смышленых — в Вишневце с десяток обитало. Отцовские воспитанники. Все сироты или из больших семейств, где были рады избавиться от лишнего рта. Батюшка их по округе собирал, а как подрастали — отдавал в ремесленные училища, сообразно проявленному таланту. А после к себе на работу брал, приговаривая, что эти-то преданы с детства: ни воровать, ни лениться не станут. И в чем-то был прав… Лучшие его приказчики были как раз из воспитанников.

Вспоминая об этом, я с трудом могла представить, как помощь сиротам, из которых действительно получались хорошие мастера, сочеталась в отце с тем злом, которое он причинил в жизни, бросив мою мать и убив собственного сына.

Непостижимо.

Но, наверное, в этом и заключался тайный смысл создания человека: соединить в нем свет и тень, дав возможность в вечной борьбе выбирать что-то одно.

Так и живем — постоянно выбирая.

Мой батюшка тоже мог выбрать. Отослать сына прочь или признать его, пусть и не родного. Признать меня наследницей или выдать замуж за подходящую партию и ждать внуков. Но он предпочел путь разрушения и смерти.

Я вновь вернулась мыслями в то лето. Чем-то зацепил Огневушку нестриженный, вихрастый мальчишка. С умным взглядом серых глаз.

Федька был сиротой. Мать его в горячке через сутки после родов померла, а отец ушел на заработки, да так и не вернулся. Не редкий случай в тех краях, где до монастыря с целителями было целый день добираться, и помощь просто не успевала прийти.

Сиротство мальчишку не тяготило, и он весело носился по округе, когда удавалось улизнуть от работы в поместье.

— И как ты хочешь, чтобы я его испытала? — хмуро спросила я. Стоило сделать шаг из-под тени плакучей ивы, как солнце пеклом обожгло кожу, и я поспешно раскрыла зонтик. У пруда в саду было прохладно и идти в обжигающе-горячий двор не хотелось.

— Дай ему поиграть с лошадкой.

Я нахмурилась еще сильнее.

Статуэтку лошади из восковой яшмы батюшка подарил мне на день рождения. Камень имел теплый, маслянистый оттенок — от медово-желтого до густого янтарно-коричневого, с плавными переходами и более темными прожилками, словно в толще застыл мед. Мастер умело использовал природные изгибы рисунка: на крупе коня играл светлый, почти золотистый узор, а вдоль мощной шеи вилась темная полоса.

Вставший на дыбы конь, раздувая ноздри и напрягая мышцы, стоял на малахитовой подставке, и казалось, вот-вот он сорвется вскачь и помчится по дороге. В глаза мастер вставил крошечные крупинки темного обсидиана, оживив взгляд животного и сделав его блестящим.

Я очень дорожила статуэткой, впрочем, как и любым подарком отца.

Конь стоял на подоконнике моей комнаты и был предметом зависти всей ребятни в округе.

— Зачем он ему? — с подозрением осведомилась я, не желая отдавать ценность в чужие руки.

— Увидишь, — загадочно ответила Огневушка. И мое настроение испортилось окончательно.

Я ненавидела, когда Огневушка начинала вести себя именно так — не советуясь со мной. В такие моменты я вспоминала о том, что даже не знаю, сколько ей лет и как давно она служит Хозяйке Медной Горы. …, а я сама недавно в куклы играла.

— Смотри, смотри, — жарко шептала мне в ухо Огневушка.

Мы прятались среди поленницы дров, наблюдая за тем, как Федор с благоговейной осторожностью держит статуэтку коня в руках.

Конь и правда был хорош — солнечный свет, оглаживая, струился по его бокам, золотя желтую шкуру.

Наверное, батюшка подарил мне его с умыслом, чтобы захотелось оживить, вдохнуть в него жизнь. Испытание — а не игрушка.

— Смотри, — толкнула меня в бок Огневушка, и вдруг передняя, поднятая вверх нога коня откололась, упав на вытоптанный двор.

Я тихонько охнула, а Федор пораженно замер. Потом наклонился, поднял отломанную часть, посмотрел на нее в ужасе, приставил обратно и та, конечно же, упала вновь.

Представляю, что он сейчас испытывал. Я ведь дала ему коника поиграть, строго-настрого наказав обращаться с ним бережно. Дала, как награду за то, что он принес мне полную шапку душистой и сладкой земляники.

А теперь драгоценная лошадка сломалась по его вине…

Наказание, думаю, его не слишком пугало. Наказывали Федьку часто и к порке он привык. А вот то, что столь красивая вещь сломалась, его сильно расстраивало.

Да что там говорить! Я тоже стояла донельзя расстроенная, ощущая идущие от пацана волны отчаяния. Хотела уже было вмешаться, но Огневушка меня остановила.

— Тихо, — прошептала она и добавила выразительно: — Начинается.

Не знаю, что там начиналось. Я видела лишь сгорбленную от постигшего его горя мальчика, который растеряно вертел в руках сломанную статуэтку.

Конь без одной ноги. Это уже не конь., а инвалид какой-то.

Он приставлял и приставлял ногу, словно надеясь, что она прирастет. И эта беспомощная отчаянность была столь трогательной, что я решила вмешаться, несмотря на запрет Огневушки. Мне тоже было жаль коня, но в конце концов это всего лишь игрушка. Да и я смогу ее починить.

Но тут вдруг парнишка выпрямился, и в его фигуре появилось что-то новое. Идущее от него отчаяние сменилось на уверенность. А потом приставленная часть осталась на месте.