— Есть такие, — кивнул домовой, — в сарае гнилые, да старые свалены. А в левом флигеле под ветошью сухие березовые припрятаны.
Мы с Вильгельминой понимающе переглянулись. Управляющий явно позаботился о том, чтобы забрать с собой как можно больше хозяйского добра, да не успел вывезти…
— Прокопий, друг мой сердечный, сделай милость, проследи, чем занят Порфирий Иванович. Не доверяю я ему.
— Эт мы завсегда с удовольствием, — согласился домовой, потирая ладошки. — Пойду, проверю, сколько он там серебра, да другого добра припрятал. Ежели чего — пугну, чтоб не озорничал.
— Какой умница и какой полезный! — растроганно проговорила Вильгельмина. Кажется, у Прокопия появилась поклонница.
Когда Настя спустилась сверху, в гостиной весело гудела печь и потеплело настолько, что я рискнула снять жилет.
— Ух, хорошо-то как! — Настя положила ладони на бок голландки, блаженно зажмурилась, а после доложила, что чистое белье найдено в шкафах и вытащено на проветривание. В трех комнатах вполне приличные кровати, на которых можно спать, и она вытрясла матрасы. А в коридоре оборудован туалет за ширмой с выносным ведром.
Клозет был и на первом этаже и даже в приличном состоянии — похоже, управляющий все же любил комфорт и следил за ним.
Что же… на сегодня наша задача согреть хоть немного жилую часть дома и приготовить еду. Завтра дождемся женщин, договоримся о полной уборке, заодно о ремонте, проветрим дом, ну и посмотрим на приходящую кухарку.
Еще нужно было съездить на станцию и попросить о том, чтобы нам привезли хранящийся там багаж, который был отправлен частями из Петербурга.
От количества дел кружилась голова, и хотелось куда-то бежать прямо сейчас. Но сначала еда. А то голова начнет кружиться от голода.
Оставив Вильгельмину с Настей разбирать багаж и готовить комнаты наверху, я отправилась на кухню.
Готовилась к худшему, но к моему удивлению на кухне оказалось довольно чисто. Трещала дровами кирпичная печь с чугунными конфорками, какие ставили в городских домах. На ней в кастрюле уже варился суп, наполняя кухню вкусным ароматом. Рядом соседился, пыхтя, чайник.
За столом обнаружился незнакомый мужчина в рабочей куртке. Он точил нож, болтая под мерное вжиканье:
— А я ей говорю: зачем тебе в город? Что ты там хорошего не видела? А она: выучиться желаю, тятя. Ну и уехала. А я один в избе остался. Нанялся вот сторожем. Правда, скучно здесь. Животина хоть имеется и то хлеб.
— Ой, барышня, — Аксинья подняла голову от корзины, в которой перебирала овощи.
Мужчина отложил нож, поспешно поднялся, суетливо вытер руки об штаны. Борода у него была уже седой, но фигура — еще крепкой, плечи — широкими, а взгляд — ясным.
— Иван Кузьмич, как я понимаю, — улыбнулась я ему.
— Мария Павловна, — протянула руку, которую он неловко пожал.
— А что вы там про скотину говорили? — поинтересовалась.
— Дык это… — сторож смущенно вертел в руках нож, потом положил его на стол, — лошадей пара. Один выездной — для управляющего, один битюг. Коза опять же имеется. Вредная дюже, но молоко дает исправно. Еще куры, утки. Раньше, при барыне, и коровы имелись, но после управляющий велел все распродать, мол, ненадобны больше.
— А за лошадьми вы сами? — уточнила.
— А как же, — Иван Кузьмич приосанился. — И за козой, и за птицей. Та уход хоть и малый, но требует.
Ох и не договаривал управляющий… Не сторож у него был, а мастер на все руки. Теперь понятно, откуда в доме был хоть какой-то, но порядок, кроме хозяйской части, где властвовали пустые бутылки и самогонная вонь.
— А вы, значит-ца, теперь тут хозяйкой будете? — осторожно спросил мужчина.
— Буду, — кивнула я, — и в город уезжать не собираюсь. Коров хочу завести, птицы побольше, свиней. А потому, Иван Кузьмич, вы мне нужны. Помощников вам найму, а вас старшим поставлю.
— Ну что вы, барышня, — вконец засмущался мужчина, — какой из меня старший-то… Не сдюжу.
— Не спорьте, — хлопнула полотенцем по столу Аксинья, — не смотрите на то, что барышня молода, зато умна не по годам. Грамоте, да разным наукам обучена. Если говорит, что старший из тебя справный выйдет, значит, так тому и быть.
— Ну раз так, — развел руками Иван Кузьмич, — тогда благодарствуем, значит-ца.
И коротко поклонился.
Вот как у Аксиньи так получается? Я вроде то же самое сказала, но ее он послушал, а меня испугался.
Глава 12
Петербург. Особняк Юсуповых
— Собрался в Царское село? А кто это рядом с тобой?
Услышав за спиной голос отца, Николай похолодел, а державшийся за его локоть Феликс вцепился в него с такой силой, что у Николая прострелило локоть.
Черт! Так глупо попасться, когда они уже были в шаге от того, чтобы сесть в машину и отбыть в Царское Село.
Он медленно повернулся, чтобы встретиться с потемневшим от гнева взглядом отца, в котором уже собиралась гроза.
И почему он не подумал о том, что родителей тоже пригласят на ужин? И не проверил их планы на вечер? А всего-то нужно было спросить у мамы.
Самонадеянный глупец! Идиот! Внутри все заледенело от дурного предчувствия.
Князь Юсупов старший был одет в парадный свитский мундир генерал-майора. Ему вернули место в Свите его императорского величества, а так же должность командира второй бригады второй кавалерийской дивизии.
И сейчас он стоял перед ними в темно-зеленом мундире с красным воротником, расшитым серебряным шитьем. На правом плече вился серебряный аксельбант, а на эполетах тускло поблескивал вензель императора. Серо-синие шаровары с двойным красным лампасом были заправлены в высокие сапоги со шпорами.
В детстве Николай всегда восхищался формой отца, но сегодня он нервно сглотнул и покосился на эфес шашки, на которую, словно предупреждая, легла ладонь князя.
— Сын, я тебя спрашиваю, — недовольно повторил Феликс Феликсович, скользнул раздраженным взглядом по спутнице Николая, и его брови поползли вверх, а в глазах сверкнуло изумление. Он подался вперед, и на сапогах звякнули шпоры.
Личина Феликса была безупречна — Николай сам ее проверял, но плетение сына князь не мог не узнать — сам же и обучал.
— Феликс? — неверяще переспросил он, все еще надеясь на то, что ошибся.
Брат благоразумно отпираться не стал, понимая, что их раскрыли.
— Да, отец, — еле слышно проговорил он, опуская голову. Дернул себя за мочку уха, деактивируя артефакт и возвращая истинный облик.
Стало лишь хуже. Феликс в женском платье заставил отца выпустить с шипением воздух сквозь зубы и гневно стиснуть кулаки.
Николай внутренне сжался. Отец редко выходил из себя, понимая, чем грозит такой срыв, но сейчас, кажется, они его довели.
Странное дело, еще днем идея привести с собой на ужин Феликса в образе французской барышни казалась ему блестящей. Столь велико было его желание отомстить не только княжне, которая лишь выполняла волю родителей, но и всей императорской семье, а в первую очередь Николаю II, что он и не думал о последствиях. Если бы царь удосужился тогда проверить слова Демидова, не было бы ни суда, ни приговора. А потому будущий спектакль должен был унизить всех Романовых. Пусть ощутят хоть толику того стыда, через который прошли Юсуповы.
Но сейчас, стоя перед отцом, собственный поступок казался ему ужасно глупым.
Опустив головы, они замерли перед отцом, как два нашкодивших котенка. И стыд заливал лицо Николая жгучим румянцем.
— Ты обещал никогда больше этим не заниматься! — рявкнул отец, и воздух вокруг него потемнел, наливаясь неприятной серостью. Голубое небо словно внезапно тучей закрылось. Подул холодный ветер, а куст сирени протестующе затряс листочками — ему не нравилась тьма. Где-то над головой, во флигеле, хлопнуло поспешно закрывшееся окно. Слуги до паники боялись хозяйского гнева.
— Сколько раз я говорил, дар — не игрушка, а родовые артефакты должны служить во благо, а не ради забав, — князь требовательно протянул руку, и Феликс послушно положил в его ладонь серьгу.