— И на эти деньги жена не сможет наложить лапу, — кивнул Феликс, закинул в рот селедку, мрачно прожевал.
— Господа, мы же не будем сидеть сложа руки?! — воскликнул Голицын, сжимая в руках столовый нож, словно это была сабля.
— Есть план, — и на лице Феликса расцвела хищная улыбка.
Николай похолодел от дурного предчувствия.
— Без проклятий, — напомнил он. — Батюшке сейчас сложности с законом не нужны.
— Ну что ты, дорогой братец, — и улыбка Феликса стала предвкушающе томной. — Это будет проклятие красотой. Господин Сафонов у нас охоч до женского пола, он точно не устоит перед мадмуазель Иветтой Дюваль.
Николаю стало дурно, и он тоже потянулся за водкой. Под этим именем братец две недели выступал в самом шикарном Петербургском кабаре «Аквариум», изображая французскую певицу. Еще и успехом пользовался. Все вскрылось, когда кто-то из друзей семьи опознал на Феликсе матушкины драгоценности.
Как орал тогда отец, грозя отлучением от семьи, Николаю вспоминать не хотелось…
— Нужна наша помощь? — деловито поинтересовался Петр, который не видел ничего зазорного в обмане врага, лишь бы план увенчался успехом.
Ну да, — с раздражением подумал Николай, — не ему отвечать перед батюшкой за выходки младшего брата.
— Нужно будет организовать им встречу, но так, чтобы ни одна, ни вторая сторона ничего не заподозрила.
— Сделаем, — Серж с азартом включился в дело. — Я снаряжу пару бойких мальчишек проследить за госпожой Сафоновой. Выясним, где и в какое время она бывает, а ты приведешь туда ее супружника. Газетчиков подключим. Должна быть от них польза. Огласка закроет ему путь в попечители. В Дворянской опеке жутко не любят просителей с запятнанной репутацией.
Мужчины заговорщически переглянулись. План был готов.
И даже Николай был вынужден признать, что он хорош, хоть и грозил скандалом. Жаль только, что Мария Павловна не узнает об их стараниях. Владимир Михайлович был категоричен в своем требовании держаться от нее подальше. И, конечно, был прав. Девушка до сих пор была под плотным надзором писак, и стоит им засечь ее с кем-то из бывших женихов…
В голове всплыли будущие заголовки газет: «Брачная вендетта обернулась любовью», «Любовь вопреки ненависти», «Кровавая невеста нашла свое счастье», «От ненависти до любви».
Нет, встречаться им нельзя…
Глава 6
— Слышь-ка, — Прокопий Прокопьевич высунулся из стены, воровато оглянулся по сторонам — нет ли рядом Вильгельмины — и уселся верхом на спинку кресла, сразу приступив к докладу:
— Старшая грымза с муженьком своим все по чердаку рыщут. Стены простукивают — ни умишка, ни совести. Говорили — мага нанять хотят, чтоб, значит-ца, тайник найти. Как будто им это поможет. Тут дар к камню иметь требуется. А младшая с господином каким-то тайком в подворотне встречалась. Умоляла его подождать немного, пока она наследство получит. Уговаривали его — вот паскудница — жену бросить и с ней в Крым уехать. Только я тебе по совести скажу — такую мегеру терпеть лишь от большой нужды можно. Ну и господин тот носом покрутил, да и выдал, мол, расстаемся. Натешились, поигрались и хватит. Не всерьез, значит-ца, у него к ней было. А она в крик! Письма твоей супружнице покажу. Пусть нас люди и рассудят. А господин этот побелел и хвать ее за горло рукой в перчатке. «Завтра, — сказал, — письма отдашь, иначе не жить тебе». Вот тебе крест — так и было. Злой от нее ушел, как черт. И силой от него несло — аж спина искрилась.
Занятный любовник у моей тетушки. Ох и занятный… Где только познакомилась. Из благородных. Еще и женатый. Не по тетушке кусок пирога, только и она отступать не желает. Вон уже батюшкины деньги готова к его ногам бросить.
— Присматривай за ней, — попросила я. Не хочется думать о том, на что может пойти разозленный мужчина, которого шантажируют любовными письмами…
И где только тетушкины мозги? После такого последний дурак одумается, да сбежит от шантажистки.
— А как мага приведут — позови. Гляну на него. Сам не лезь. Не дай Бог, тебя почует. Вопросов будет…
У нас в доме не было ни хранителя, ни домового, и я никогда не понимала почему, пока Прокопий не объяснил:
— Мы хоть и не святые, однако тьму не любим. У вас же столько этой гадости развелось — аж колосится по углам. Домовой ваш, видать, и сбежал, не выдержав.
И добавил, шмыгнув носом и подтянув новые штаны.
— Щаз полегче уже. Затухает оно без хозяина-то. Только ты все равно стерегись — на ночь без молитовки не ложись, да икону рядом с собой ставь. Тьма она особо любит во сне к людям лезть, да душу чернить.
И я стереглась, не понимая, как раньше не замечала становящегося все более мрачным дома, духоты и разлитой в воздухе нервозности.
— А нафталиновый сухарь твой, — так домовой называл мою гувернантку, не взлюбив ее с первого взгляда, — все письма куда-то строчит. Глянул я — не по нашему писано.
— Слушай, — оживился он, — может, она этот… Шпиен, во!
— Немецкий, — согласилась я. А на Урал едет, чтобы разведать какое-то новое месторождение или сманить в Германию талантливого мастера. Смех смехом, но на Урале имелись два крупных оружейных завода. Один — Ижевский — производил стрелковое оружие, второй — Пермский — занимался артиллерией.
Однако хоть убейте, не могу представить Вильгельмину в роли немецкого шпиона…
Поговорить с ней по душам у меня случая так и не представилось, и я малодушно откладывала этот разговор.
А тайник отца я нашла на следующую же ночь после своего возвращения. Точнее нашел его Прокопий, я лишь открыла.
Все же отец был гениален, пусть эта гениальность и завела его не туда. Он понимал, что безумие рано или поздно сведет его в могилу. Чувствовал, что дни его сочтены, потому подготовился.
Самое дорогое, ценное и памятное не оставил сестрам. Ни драгоценностей, ни картин, ни коллекции минералов. Вскрытый в присутствии поверенного по описи сейф «порадовал» тетушек лишь стопкой закладных.
Батюшка знал о том, что искать в первую очередь будут в камне, а потому…
Я стояла около напольных часов, чей мелодичный звон раньше каждый час наполнял гостиную второго этажа. Помнится, этими часами очень дорожил отец, не позволяя их трогать, говорил, механизм в них тонкий, английский. Пыль и то сам с них смахивал, как и заводил.
Часы были деревянными, а пол внутри — что не видно было снаружи из-за накладки на дверце — покрыт черной бархатной тканью, а вот под ней и пряталась отделка мрамором — видимо для устойчивости.
Я открыла стеклянную дверцу. Желтый маятник уныло висел без движения. Стрелки показывали десять вечера — время моего визита в день ареста. Часы остановились, отдавая дань памяти хозяину.
Я качнула маятник, тронула гирьки. Я заведу их завтра, — пообещала себе.
Подняла бархатную ткань, обнажая мраморное дно.
Ловушка, оставленная отцом, куснула кожу и отступила, признавая. Кажется, этот тайник ждал именно меня.
Коснулась пальцами прохлады камня, призвала силу, и плитка поддалась, приподнимаясь со щелчком.
— Что там? — азартно спросил Прокопий, ныряя под руку, и выдохнул потрясенно: — Это ж сколько деньжищ-то!
Я подозвала поближе магический огонек, и в его желто-зеленом свете выступили аккуратно уложенные банкноты, векселя, столбики монет, упакованные в бумагу. Шкатулка с драгоценностями Демидовых. А сверху — лист бумаги, сложенный пополам.
Взяла его в руки. Развернула.
Почерк у отца был крупный, ровный, но местами он начинал скакать, словно ему дали пинка.
«Дорогая дочь, если ты читаешь эти строки, значит, тьма уже забрала мою душу. Знай я заранее о цене, которую должен буду заплатить за свои дела, бросил бы все и ушел странником. Но я был глуп и наивен. Считал, моих сил хватит, чтобы справиться с зовом. Как же я ошибался! Тьма, словно невидимая паутина, опутала меня, а когда я спохватился — было уже поздно.
Но хватит обо мне, пропащем. Знаю, ты винишь меня в смерти матери, и ты совершенно права. Даже отпустив свою любовь, я должен был приехать и проверить дитя. А обнаружив твой дар — забрать с собой, но я предпочел забыть обо всем.