И Лев Георгиевич снова пожалел о том, что ему не позволят изучить столь странный феномен проклятийной магии.
— Поможете ей устроиться на новом месте. Заодно меня, старика, успокоите, а то я, признаться, тоже за нее переживаю.
— Съезжу, — с решительным видом кивнул Николай, принимая из его рук бумагу с адресом. — Обязательно съезжу.
— И, голубчик, перед отъездом покажитесь кому-нибудь. Состояние вашего дара… — Лев Георгиевич многозначительно замолчал.
Николай обещать не стал, склонив голову в благодарность за совет. Он и сам знал, что с ним творится неладное, но не пойдешь же к целителю с жалобой на привязавшегося невезунчика. Засмеют. Проклятийник, который не может избавиться от проклятия, которого вроде как и нет, а вроде и есть…
Вернувшись домой, он достал из шкафа шейный платок, который сам купил в Париже и которым сильно дорожил. Потом начал доставать из пакета купленную сдобу. Чего здесь только не было: ватрушки, пироги, кулебяки, сдобные булочки, жареные пирожки, пирожные, ромовая баба и даже кусок торта со взбитыми сливками. Николай в пять кондитерских зашел, собирая это богатство.
Разложил все красиво на столе, накрытом полотенцем, в центр положил шарф и сказал, обращаясь в пустоту:
— Хозяин дома, уважь, явись, прими угощение за службу твою славную.
Уколол палец и окропил кровью сдобу.
Прокопий поупрямствовал пару мгновений, но против вызова на трапезу устоять не смог. Возник комком пыли из воздуха. Приземлился на стол, прошелся, принюхиваясь. Заметил шейный платок.
— Это мне, хозяин? — восхитился.
— Тебе, — кивнул Николай, зная, что по правилам вещь должна быть дорога, и чем сильнее чувствуешь потерю, тем ценнее жертва в глазах домового. Шейный платок было действительно жаль.
— Бятюшки-светы, красотень какая!
Прокопий обмотался в платок наподобие римской тоги, горделиво выпятил живот, став похож на перевязанный в бабий платок колобок.
Но тут же сдулся, глянул на Николая с подозрением:
— И что надобно хозяину?
— Угощение отведай, — напомнил тот, однако домовой замотал головой.
— Сначала служба, а пир мы потом устроим.
Николай вздохнул… И почему ему всегда попадаются несговорчивые домовые?
— Что со мной не так? — спросил он прямо.
Прокопий присвистнул.
— Эк, хозяин, чего удумал. Задарма прибыток поиметь? Сам наворотил дел, а другим расхлебывать?
Николай хотел было возмутиться, что ничего он не воротил, но осекся. Стиснул ладони и смиренно попросил:
— Хоть намекни.
Домовой прошелся мимо разложенных яств, небрежно наступил на эклер, испачкал шейный платок в сливки с тортом, перепрыгнул через безе. Замер лишь у кренделя, обсыпанного маком. Отщипнул кусочек, положил в рот, блаженно зажмурился.
— И какой ты, барин, недогадливый, — прочавкал он. — В сердце свое загляни, оно само тебе подскажет. Вот ты о чем сейчас думаешь?
Николай думал о том, что сливки на парижском платке заставляют его стискивать зубы и проклинать неуклюжего домового. Не мог аккуратнее обойтись с подарком?
— Не о том, — фыркнул Прокопий, отщипывая еще кусок выпечки. — Глубже гляди, глубже.
А глубже была она. О ней он беспокоился больше всего сейчас. И к ней постоянно возвращались его мысли.
— В-о-о-от! — поднял вверх палец с загнутым ногтем домовой. — А сам адрес ее сжег. А когда сердце хочет одного, а разум другого, тут нескладушка и выходит.
— То есть… — нахмурился Николай. — Это я сам…
— Ага, — радостно осклабился Прокопий, — сам себя проклял. И пока с сердцем в лад не войдешь, от проклятия не избавишься.
Глава 13ч2
«Проклясть самого себя — Феликсу понравилось бы», — подумалось Николаю, а домовой уже исчез, прихватив из всего многообразия сладостей лишь крендель.
Как хорошо, что брат отбыл утром в Архангельское, и Николаю не придется выслушивать его ехидные замечания об особом таланте старшего брата, до которого остальным Юсуповым еще расти и расти… И что неплохо было бы Николаю оставить записки потомкам о самопроклятии, вдруг кому пригодилось бы.
А еще Феликс обязательно сказал бы, что по романам старшего брата можно поэмы писать. То у него роковая любовь, закончившаяся дуэлью, то чувства к внебрачной дочери Демидова…
Да и легко сказать: договориться с собственным сердцем. А как с ним договориться, когда оно желает невозможного? Выбрать в жены дочь врага? Жениться на той, чье происхождение заставит весь свет зубоскалить не меньше года, а матушку краснеть от вопросов о дурном вкусе ее сына.
Ему самому было плевать на пересуды, а вот матушку было жаль.
И Николай задумался о превратностях своей судьбы. Раздраженно потряс головой. Глупо даже надеяться на то, что он сможет забыть Машу. Слишком часто в последнее время он думал об этой женщине. Слишком прочно она засела у него в сердце, чтобы легко от нее отказаться.
Она только уехала из Петербурга, а он уже извелся, не находя себе места от беспокойства.
Николай точно знал, что будет дальше. К прицепившемуся невезунчику добавится непреодолимое желание увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке. Он помнил этот пожирающий душу огонь, который толкнул его сорваться в Париж по одному лишь письму Марины, зная о том, что графиня проводит там медовый месяц, и он точно будет там третьим лишним…
«Маша — не она», — с твердостью произнес он. Госпожа Демидова ничего не требовала, не преследовала его, появляясь с ним на одних же приемах, не писала жаркие, полные бесстыдной любви письма, не кидала на него томные взгляды…
Она собирается открыть приют и еще непонятно, чем заниматься, выстраивая свою жизнь без родовитого отца и Петербурга, — подумалось ему, а сердце кольнула беспокойная мысль: нужен ли он ей?
Может, он ей и не нужен, зато она нужна ему.
«Мне лишь убедиться, что у нее все хорошо», — пробормотал он.
В больнице и после, когда она уехала на Большую Морскую, он получал отчеты от присматривавших за ней людей. Когда надобность в наблюденииотпала, выискивал в газетах любые упоминания о Демидовых, ездил — словно случайно — мимо ее дома, оправдывая себя заботой о безголовой девице, которая привыкла рисковать собой. Был слепцом, не замечавшим очевидного: он уже безнадежно в нее влюблен. Довел дело до того, что проклял самого себя.
Николай стиснул зубы — правда обжигала нутро.
Единственный выход — он должен увидеть ее. Убедиться в своих чувствах. А после — сделать своей, пока кто-то другой не опередил его …или отступить.
Николай припомнил их последний разговор с Владимиром Михайловичем и открытое восхищение в глазах дворцового мага, когда он рассказывал о делах Марии Демидовой…
Ревность кипятком прокатилась по коже, свилась удавкой на шее, и он задышал часто, словно только что пробежал через весь Петербург. Воздух потяжелел, холодея, и где-то в углу комнаты тяжело вздохнул Прокопий.
На мгновенье Николаю показалось, что он опоздал. И кто-то другой прямо сейчас делает ей предложение…
— Еду, — выдохнул он, и от принятого решения на душе стало легко-легко, словно камень с нее свалился.
— Проверю, что у нее все хорошо. А там…
Загадывать не хотелось. Мысль о женитьбе до сих пор пахла порохом и отдавала болью под сердцем, куда прилетела пуля. Чуть выше — и его никто бы не спас.
К счастью, отец оказался дома, и Николай постучался в его кабинет. Получив разрешение, зашел, бросив мимолетный взгляд на второй ярус библиотеки, где убили мальчика.
Матушка умоляла отца сделать ремонт, а еще лучше перестроить покои, чтобы избавиться от оскверненной кровью комнаты, но князь упрямился, выдерживая характер.
Впрочем, Николай хорошо знал родителей, чтобы быть уверенным — после отъезда матушки в Архангельское, отец все же займется ремонтом.
— Присаживайся, сын, — предложил князь, указав на кресло.
— С чем пожаловал? — спросил он, глядя на него с непонятной тревогой.