Глава 17

Некоторое время я просидела, глядя на дверь. В голове царила пустота, в которой сладкими проблесками вспыхивали глупости, вроде того: а любит ли Николай детей, кого он хочет больше: мальчика или девочку и на кого будут похожи наши дети.

Холодный чай горчил, но я выпила его залпом, не ощущая вкуса. Потом потянулась за блином.

Откусила мрачно.

Нельзя мне заново влюбляться в Юсупова. Где я и где он? Мы словно луна и солнце. Вроде оба небесных тела, но несравнимо разные.

Представляю, как «обрадуются» родители такой невестке. Глядишь, и проклясть на радостях могут. И покроется у меня лицо чирьями или начну я чесаться, словно шелудивый пес.

Примут, если не захотят потерять сына, — самоуверенно заявило сердце.

А если нет, то рискнет ли сын потерять наследство и титул? — тут же возразил рассудок.

Не уверена, что Николай сам понимает, чего хочет.

А я вот точно знаю, чего не желаю: оказаться игрушкой для избалованного аристократа. Лучше буду жить скромно, без балов, выездов и светского общества, чем окажусь в полной власти другого человека. Пожила уже. В чужом доме нахлебником и сахар горький, а в своем и дешевый чай вкусен…

И я налила себе полную чашку чая. Обмакнула блин в варенье. Вдохнула сладкий, пахнущий летом и солнцем аромат земляники. Зажмурилась, представляя себе наступающее завтра лето. Я ведь и на рыбалку смогу отправиться — никто не запретит.

А Николай… Сердце сладко заныло, смущение румянцем плеснулось на щеки. Я потерла ладонь, где все еще ощущалось тепло его пальцев. Подумалось о том, какие красивые у него запястья. И чувственные пальцы. Хотя о последнем даже думать было неприлично.

Вспомнилось о том, что Юсупов любил играть в теннис и слыл первым на корте столичного теннисного клуба, а еще обожал быструю езду на автомобилях, хотя в этой страсти до младшего брата ему было далеко.

Так стоп. Я снова начинаю думать о нем. Только-только удалось стереть из памяти порхающие над клавишами длинные, тонкие пальцы.

И вот опять. Его ладони с нежностью обнимающие мои руки, а глаза… Нет, не думать о тоске, читавшейся в них. И не придумывать лишнего.

У меня Федька, приют, ящерки опять же, чтоб им исключительно под землей сиделось, а не гулялось там, где хищники неизвестные хаживают.

И я решила не торопиться. Желает его сиятельство побыть моим другом — всегда пожалуйста. Ну а будущее покажет, есть ли у нас шанс на что-то большее, кроме дружбы.

— Барышня? — в дверь постучалась Аксинья. — А что это вы такое господину сказали, что он от нас выскочил, словно в зад укушенный? Извозчика, которого из города ему второй господин отправил, чуть ли не за шиворот в коляску потащил, так ему не терпелось от нас убраться.

— Все в порядке, Аксинья, — улыбнулась я, глядя, как сурово хмурит брови служанка. — У господина просто дела возникли, вот он и заторопился.

На меня глянули без одобрения, не купившись на ложь.

— Зря вы так, барышня… Хороший ведь. Как он на вас смотрел, когда на руках нес!

Взор Аксиньи затуманился, из груди вырвался сладостный вздох. Кажется, кому-то пора замуж, а не за князей заглядываться… И я с раздражением подумала о том, что господин Юсупов ухитрился обворожить даже мою прислугу.

— Аксинья, смотреть его сиятельство может как угодно, но вряд ли Николай Феликсович у нас задержится. А блины у тебя замечательные вышли.

— Ну вы скажете, барышня, — просияла Аксинья, мигом забыв про князя. — Блины, как блины. Матушка завсегда такие пекла. Ежеле по нраву, так я вам кажный день такие печь буду.

— Каждый не надо, — покачала головой, — а то умаемся платья расшивать.

— Какое расшивать?! — фыркнула служанка. — Вы, барышня, как тростинка. Того и гляди — ветер унесет.

И она удалилась, напевая что-то веселое. Кажется, мы все здесь оживали…

Следом в гостиную заглянула Настя, с тревогой осмотрела меня, убедилась, что выгляжу я нормально: помирать или в обморок падать не собираюсь, и устало присела рядом со мной в кресло, вытянув ноги.

— Ну и денек, — пожаловалась она, пододвигая себе пустую чашку и наливая туда чай. — Не думала, что в нашей глуши мы удостоимся столь высоких гостей… Два цельных князя. И ничего Николай не страшный, как ты пугала. А Петр очень добрый, хоть и скрывает доброту за громкостью и нарочитой простотой.

Еще одна «очарованная». И мне любопытно стало, когда она успела столь хорошо разглядеть Голицына? И когда начала считать усадьбу «нашей глушью»?

— Рассказывай, — попросила она, сворачивая блин. — А то Аксинья ворчит, что барышня больно скрытной стала. Боится, что от любопытства заболеет.

Я хмыкнула, представив себе эту «болезнь». Вот вырастет у нее длинный нос, кто тогда замуж возьмет? Одними вздохами счастье себе не добудешь.

— Мальчик этот ведь не из воздуха появился? Да и князья… Аж из самой столицы за тобой отправились. Ох, Маша, — погрозила мне Настя зажатым в ладони блином.

Я смущенно отвела взгляд. Прошлое, от которого я бежала, никак не желало отпускать.

— Не за мной они, а по делам, — решительно отмела подозрения подруги. — А заехали, потому как рядом оказались — проверить, не выставили ли меня из дома. Помнишь, я рассказывала, как они помогли мне с попечителем? Да и с получением поместья.

— Опекать взялись твои спасеныши? — прищурилась Настя.

— Выходит что так, — развела я руками.

— Опека дело хорошее, только как бы из нее беды не вышло, — тоном умудренной жизнью светской дамы проворчала подруга.

Помолчала, вздохнула о чем-то своем и с участием спросила:

— У Хозяйки тяжело пришлось?

Я помотала головой, потом кивнула. От жалости к себе сдавило горло, глаза защипало, и в жарко-натопленной гостиной накатила жуть, ледяной изморозью побежав по коже. В пещерах тоже было страшно, но не так, как сейчас. И я поспешно сделала глоток спасительного чая.

— Оно того хоть стоило? — мое состояние не укрылось от Насти.

Стоил ли Федька того, чтоб его спасали?

Я уставилась в темное окно, вспоминая тот насмешливый возглас Огневушки, который перевернул мою жизнь: «А чего удивляешься его дару и тому, что камни мальчонку любят. Родная кровь он тебе. Демидовской породы».

Демидовской породы…

Очередной внебрачный ребенок? И чей? Отца? Или представителя другой Демидовской ветви?

Ответа ни у меня, ни Огневушки не было.

Да и не важно было, кто отец Федьки, главное, когда обнаружится правда, ходить ему с клеймом байстрюка до конца жизни.

Пусть его и заберут в столицу или Москву. Образование дадут хорошее. Выберут подходящую жену, скорее всего тоже из воспитанниц, чтоб байстрюк не испортил приличную семью позорным происхождением. А после заставят работать на Демидовых, попрекая каждым выделенным от щедрот семьи рублем.

Перед мысленным взором промелькнули сцены унижения, которых было столько в моей жизни, что никаких слез не хватило бы их выплакать. Наверное потому я почти и не плакала теперь.

Моя жизнь никогда не будет полностью свободной, я навсегда останусь внебрачной дочерью Демидова, но у Федьки еще могло сложиться иначе…

Тогда-то у меня и родилось желание обмануть его судьбу. Пусть хотя бы он будет свободен от клейма незаконнорожденного.

Только что я могла сделать, связанная своим положением? Предложить Федьке стать демидовским байстрюком или мастером у Хозяйки?

Оба варианта таили в себе беды, слезы и обиды. А мне хотелось иного…

Я уговорила мальчишку скрыть свой дар. Да он и сам не стремился к славе. Понимал, что с раскрытием закончится его свобода: засадят за учебу и прощай тогда вольная жизнь.

А когда выяснилось, что мой отец обманул самого императора, услал невиновных в тюрьму, в моем плане появилась новая строчка: Федька и сиротский приют.

Пусть парень не достанется ни моим родственникам, ни Хозяйке. Я дам ему образование не хуже столичного, помогу деньгами. И вырастет из Федьки талантливый маг-самородок, Мастер с большой буквы. Такому все двери будут открыты, потому как самородок вполне может оказаться будущим главой дворянского рода, если проявит себя достойно на государевой службе и денег подзаработает, чтобы взнос за дворянство сделать.