Потом она вытащила из-за пазухи стопку писем, по классике перевязанную розовой лентой. Я непонимающе нахмурилась. То есть она пришла вернуть ему письма, но почему тогда все закончилось попыткой убийства? Нет, никогда мне не понять высоких чувств.
Я помогла убрать письма в карман мужского плаща, и тетушка махнула рукой, мол, уносите.
Естественно он был тяжел, как буйвол, и я прокляла все на свете, пока мы дотащили его до стены нашего дома. Усадили, прислонив. Подумаешь, выпил человек. Бывает. Еще раз проверила пульс — ровный.
— Я бить чуть-чуть, — заверила меня Вильгельмина. Облегчение какое. Но сначала я чуть-чуть, потом она, так что выжить после нас еще постараться нужно. А с гувернанткой у меня назрел серьезный разговор, который нельзя больше откладывать.
Когда мы вернулись во двор, закрыв за собой на задвижку дверцу ворот, она кивнула на валяющийся булыжник и сказала:
— Улик!
К моему удивлению тетушка тяжело поднялась со скамейки, наклонилась, подняла камень, и они вместе с Вильгельминой принялись дружно утаптывать его на место.
Поразительное единодушие. И я подумала о том, что они вполне могли бы подружиться: обе склочные, высокомерные и теперь одинаково ненавидящие мужчин.
Morbleu* — Черт возьми (фр.)
Achtung! * — Осторожно (нем.)
Глава 7ч2
Утром Елена Александровна спустилась к завтраку в газовом шарфе. Она была чуть бледнее обычного, глаза припухли от слез, но губы были сжаты с упрямством солдата, который сражался изо всех сил и до полной победы ему не хватило толики удачи.
Говорила она столь страшным шепотом, что обеспокоенная Мария Александровна тут же послала за целителем — поправить горло и не дать заразе обосноваться дома.
Прокопий успел с утра доложиться, что вражину подобрал какой-то извозчик, пожалевший барина. Помог забраться в пролетку и повез куда-то. А вражина, хоть и держался за голову, шел сам.
Так что за здоровье нападавшего я больше не переживала, а вот за себя…
Меня мучил непростой вопрос: постучится ли к нам сегодня полиция с обвинением или нет?
Мучил не только меня. Елена Александровна косилась на окна столовой с нервным ожиданием, а на меня с боязливым предупреждением — вдруг я решусь поведать родственникам о ночном происшествии.
Но я молча пила чай, наслаждаясь булочками с корицей, которые сегодня вышли изумительно.
Почему-то я была уверена, что сама тетушка не станет заявлять о нападении. Розовая ленточка на письмах, ее прощальный жест… Ей сейчас не до скандала, она пытается собрать по кусочкам разбитое сердце.
А вражина… Вряд ли захочет раздувать скандал перед женой. Иначе не стал бы таиться и встречаться с Еленой Александровной под покровом ночи.
И нет, мы не сделались друзьями с тетушкой, она даже спасибо не сказала, однако перестала смотреть на меня как на пустое место.
Вильгельмина после завтрака удалилась с Аксиньей по делам. Нам нужно было приобрести книги и учебники, а безграмотной служанке такое было не под силу. Обе сильно задерживались, и я надеялась, что они купят не только учебники по немецкому языку.
После обеда меня отвлекла от учебы поднявшаяся в доме суета. Сначала громко, так что стекла задрожали, хлопнула входная дверь. Потом она стукнула ещё раз, уже с раздражением. Раздались громкие голоса.
— Ох, что деется! — примчался с докладом Прокопий Прокопьевич. — Наш-то свах интрижку закрутил, да и попался, оглобля безмозглая. Его ж за версту видать.
Свахом Прокопий Прокопьевич называл моего дядюшку за его попытки выдать меня замуж.
Николай Егорович интрижку? — удивилась я про себя. Мне казалось, Мария Александровна держит мужа в строгой узде. Слышала, как он жаловался сторожу, что даже на понюшку табак приходится денежку просить. А какой роман без денег? Да и кто на него позарится?
Николай Егорович хоть был и бравым мужчиной, но уже в возрасте: лысеющий, тощий, как жердь. Обхождение не растерял и видно было, что в молодости дядюшка был ого-го, но годы-то прошли…
У польстившейся на него мадам совершенно дурной вкус. Или она решила, что у дядюшки есть деньги? Более чем сомнительно. Одевался он скромно. Золотыми часами не владел. Бриллиантовых запонок не имел.
Ладно, пусть сами разбираются, и я вернулась к чтению, однако голоса нарастали, да и Прокопий метался, что муха по стеклу, каждый раз возвращаясь со все более интригующими воплями:
— Сейчас бить будут.
— Ух, волосенки повыдергают.
— Так ему и надо. Козлу вонючему.
Словом, заниматься решительно не было возможности, и я, крадучись, спустилась в холл. Скандал был в самом разгаре.
— Мой птенчик, — взял слово дядюшка, пока Мария Александровна переводила дух, обмахиваясь взятым у сестры веером. Лицо у нее пылало, грудь ходила ходуном, и я испугалась, что ее хватит удар.
А вот Николай Егорович держался молодцом, словно проштрафившийся солдат перед начальством, который рассчитывал ужом вывернуться из неприятностей.
Да только не на ту напал. Тетушка явно закусила удила, а рядом богиней правосудия застыла ее сестра, которая натерпелась ночью и теперь люто ненавидела всех изменщиков.
— Это совсем не то, о чем ты подумала. Сущее недоразумение, честное слово.
Сущим недоразумением здесь был сам Николай Егорович, все еще цеплявшийся за соломинку. Ему бы на колени, да голову пеплом, глядишь, и помиловали бы, а он продолжал рыть себе могилу.
— Дама оказалась в трудном положении. Она прибыла к нам из Франции. Из знакомых никого, вдобавок, у нее украли деньги. Ей не к кому было обратиться.
И Николай Егорович мечтательно заморгал, вспоминая тот приятный момент, когда его признали рыцарем.
— В-о-о-т дурак, — протянул, сидя на моем плече, домовой.
— Пышечка моя, я лишь помог подыскать ей приличные комнаты, — и дядюшка улыбнулся с видом героя, совершившего подвиг, но ничуть этим не гордящегося.
Мария Александровна взрыкнула, потом с шумом выпустила воздух сквозь сжатые зубы. Мне показалось, что сейчас из ее рта вылетит прицельно — прямо в мужа — струя пламени. Вид у нее точно был драконовский… Даже Николая Егоровича проняло, и он, побледнев, стремительно попятился, лепеча:
— Ну золотце, ну лапочка, ну манечка, тебе же нельзя волноваться.
Куда там волноваться! Дядюшку уже мысленно сожрали, кости раздробили, а потроха выплюнули.
— Видела я ваши делишки! — голос Марии Александровны взвился к потолку. — Ты ее обнимал! А что она шептала тебе на ухо, прижимаясь грудью? Адрес будущей квартирки? Да она просто вешалась на тебя!
Мария Александровна запустила веер в мужа, тот попытался увернуться, но лишь врезался плечом в колонну. Елена Александровна и бровью не повела на столь вольное обращение с ее вещью, а ведь раньше тряслась над ней, как над бриллиантовым ожерельем.
Мне до жути стало интересно посмотреть на ту особу, которая столь вольно вела себя с Николаем Егоровичем. Еще и в людном месте, да средь бела дня. Вряд ли Мария Александровна отправилась бы в трактир, где обитали гулящие девки. Она себя лучше удушила бы, чем переступила бы порог срамного дома.
А дама еще и француженка? Прямо таки поразительное везение, и у меня закрались подозрения, что дело тут нечисто.
— Рожу твою довольную никогда не забуду! — с ненавистью выдохнула Мария Александровна.
— Как ты мог! С какой-то там француженкой, еще и с мушкой на губе, — и ее перекосило от отвращения.
Кажется эта мушка, как высшая степень разврата, задела ее сильнее всего.
Николай Егорович, наконец, осознал, что выкрутиться не удастся и теперь стоял, словно созревший подсолнух, уронив голову на грудь. Временами он ее вскидывал, открывал рот, натыкался на блестящие от бешенства глаза жены и тут же ронял обратно.
— Я бьюсь изо всех сил, чтобы обеспечить нам достойное существование! А ты!!!
— Но душенька, — возразил дядюшка, который явно мнил себя добытчиком семьи, — я тоже стараюсь. На попечительство подал. Девку эту замуж выгодно пристраиваю. Все лишняя копеечка.