Татьяна Егоровна посидела еще немного и вскоре встала, отложив пряжу. Глянула на нас с видом оскорбленной королевы, которой подданные революцию устроили, и вышла из купе. Вернулась скоро, забрала свои вещи и, не прощаясь, удалилась в другое купе.

— Словно воздух стал чище, — улыбнулась барышня и представилась еще раз: — Ольга Дмитриевна, мещанка и учительница.

И что-то такое прозвучало в этом приветствии, что я ощутила себя в толпе на манифестации.

Потом мы все дружно пили чай. Аксинья старалась делать это прилично, но все равно забывалась, шумно дула на чай, со звоном размешивала ложечкой сахар, прихлебывала, жмурясь от удовольствия и все восхищалась:

— А цвет-то, барышня, чисто гречишный мед.

И даже Вильгельмина соглашалась:

— Зэр гут.

Мы ели пирожки с рисом и яйцом, кулебяку с капустой, холодную телятину, вареные яйца. К чаю были сладкие булочки и сыр.

Учительница достала из своих припасов ватрушки и пряники, и я побоялась, что Прокопий Прокопьевич решит разбавить дамское купе своим внезапным появлением, но домовой устоял.

— А я вас узнала, — честно призналась Ольга Дмитриевна, глядя на меня прямым взглядом. — Вы ведь госпожа Демидова, да?

Я со вздохом кивнула. Начинается. Повезло еще, что нас покинула жена статского советника. Уверена, ее уши стали бы в два раза больше, услышь она подобное.

— Знаете, я уверена — вы не хотели выходить замуж, — с уверенностью заявила учительница. — Иначе вы не выглядели бы сейчас столь счастливой.

Как хорошо, что она не газетчик. Одних ее слов было бы достаточно для того, чтобы сделать меня виновной во всем. Мол, смотрите, кто извлек самую большую выгоду — Мария Демидова. Получила поместье без обязательства выходить замуж.

— Ольга Дмитриевна, — до омерзения скрипучим тоном проговорила Вильгельмина, глядя на нее с таким укором, что барышня на всякий случай отложила в сторону пирожок, дабы тот не застрял в горле, — покорно прошу — найн вопросов. Фройляйн Мария устать от них.

— Да-да, конечно, — закивала Ольга и все же сочла нужным добавить: — Понимаю вас. Вырваться из-под власти семьи… Я вами горжусь, Мария Павловна. А знаете, — в ее глазах вспыхнул лихорадочный огонек, — будете в Москве, приходите к нам. Мы собираемся каждую субботу в Милютинском переулке, дом восемнадцать. Первый Женский клуб. Приходите. Это то место, где вас поймут и поддержат.

Вильгельмина аж задохнулась от такого предложения. В ее глазах суфражистки занимали то же место, что и поклонники дьявола, и я поспешила успокоить гувернантку отказом.

— Благодарю за приглашение, но мы проездом. Нас ждут дела.

Ольга Дмитриевна насупилась, не одобряя моего равнодушия. А я предпочитала не кричать о правах женщины, а добиваться нужного самой. И пусть волна моей свободы расходится по стране, заставив кого-то уступить и позволить женщине то, чего она хочет.

Когда за окном начало темнеть, в купе зажгли газовый рожок, и его теплый свет падал на наши лица, делая их желтыми, как у жителей востока.

Сыто дремала Аксинья. Вильгельмина ухитрялась спать с прямой спиной, держа верный зонтик под рукой, словно пистолет под подушкой. Читала Ольга Дмитриевна, разочарованная моим отсутствием интереса к женскому движению.

А мы с Настей тихонько шептались, как в детстве — голова к голове.

Дорогие мои, со следующей продой открою подписку. Всех благодарю за ваши сердечки и поддержку.

Глава 10

— Расскажи, — попросила Настя, сжимая горячими пальцами мои, которые внезапно заледенели. — Я читала в газетах. Да и ты мне писала. То, что с тобой случилось — так ужасно! Начиная со смерти брата… Пусть он был той еще врединой, но все же живая душа. Признайся, это отец заставил тебя объявить брачную вендетту?

И она неодобрительно фыркнула от этого слова. Мне оно тоже не нравилось. Какой только идиот его придумал? Как будто браком можно было кому-то отомстить? Это как пилить сук, на котором вы сидите вдвоем.

— Не понимаю одного… Все это время… Пока ты была в Петербурге, не поехав в Вишневец, ты должна была где-то жить?

Я ждала этого вопроса. Слишком хорошо знала Настя меня и мою семью, чтобы понимать: узнай отец о том, что я осталась в городе, он бы без промедления отправил меня в поместье и никакие доводы его не переубедили бы.

Газеты решили, что я снимала комнаты под чужим именем, следя за отцом, у которого уже тогда подозревала безумие. Какой-то умник даже предложил меня наградить, мол, если бы не поднятая столь вовремя тревога, улицы Петербурга ждал бы ад с бродящим по нему обезумевшим чудовищем. И жертв было бы больше.

Но тут же нашлись иные помнящие о том, как внебрачная дочь хотела заполучить одного из самых блестящих женихов столицы. Такой наглости мне до конца жизни не простят.

— Почему ты не пришла ко мне? — спросила Настя с упреком, не дождавшись моего ответа. — Я могла бы тебе помочь.

— Ты и так мне помогла, — прошептала я и замолчала, потому что знала: еще немного и она обо всем догадается.

Но Насте и не нужна была полная правда.

— Если меня спросят, — проговорила она тихо, — я скажу, что помогла тебе снять комнаты и подтвержу, что ты жила в них, а я тебя навещала.

— Спасибо, — отозвалась я, чувствуя, как от теплой признательности защекотало в груди.

— А ведь ко мне приходили. Прознали про то, что мы были с тобой дружны в пансионе. Спрашивали, почему ты выбрала Орлова-Давыдова в женихи и нет ли у тебя к нему чувств. Я ответила, что нет. А про Николая, — тут ее голос упал до едва различимого шепота, — я ни единым словом. Но тот брак, Маша… У твоего батюшки, уж прости за прямоту, не было ни единого права творить такое с тобой!

— Это была я. Я попросила его о браке.

Настя аж поперхнулась от моего откровения. Отодвинулась. Требовательно заглянула в лицо, проверяя, не обманываю ли я ее.

Потом надолго замолчала, уставившись в сонный полумрак купе — Ольга Дмитриевна тоже задремала, и мы убавили свет.

Я знала, о чем она сейчас думает. Если я не хотела брака с Орловым-Давыдовым, значит, у меня были веские причины опорочить себя на весь Петербург, прослыв «Кровавой невестой».

С объявлением вендетты приговор был отложен до свадьбы. А что случилось после?

— Ты знала, — выдохнула она с ужасом. — Знала о том, что это он убил Элима. И знала о том, что он сходит с ума. И подстроила все так, чтобы правда выплыла наружу. Потому императорская казна и выделила тебе содержание, ведь ты помогла власти избежать скандала. Безумием твоего отца им точно не удалось бы скрыть.

Я не ответила, и мое молчание сказало ей больше любых слов.

— Ты, ты! — ей перестало хватать воздуха.

— Ты всегда любила рисковать, — сказала она сердито, словно именно я была виновата во всем. — Никогда о себе не думаешь. Помню, когда наказали малышку Ма шер, заперли на чердаке и запретили приносить ей еду, ты полезла на крышу крыльца и просунула ей мешочек с пирожками в слуховое окно. Сама едва не упала и чудом осталась жива.

Я действительно припомнила, как зимой ползла по скользкой, как каток, крыше к оконцу. Как поджилки тряслись от страха, но обратно не повернула. Малышка была настолько прозрачна в своей худобе, что казалось — ветер дунет и унесет. А ее оставили без обеда и ужина!

Ма шер, как мы звали девочку от французского «Моя дорогая», не была шалуньей, но ее забывчивость и мечтательность частенько творили с ней злые шутки.

В тот день она замечталась и прослушала о том, что классная дама велела всем сделать домашнее задание. Проступок был не слишком серьезным, но у Пиявки было дурное настроение, и Ма шер наказали строже обычного, отправив на чердак.

После того случая малышка серьезно заболела. Настолько серьезно, что ее забрали в городскую больницу. Там какая-то дама из попечительниц больницы взяла ее себе воспитанницей — отец Ма шер был лишь рад избавиться от внебрачной дочери.