Назначение же опекуна касалось только личности Павла Александровича: опекун должен был заботиться о его содержании и представлять его интересы в суде. Эту обязанность возложили на Марию Александровну.

После председателя слово взял судья и начал с перечисления законов, регулировавших наследство.

Далее он перешел к самому интересному: сестры получали равные доли наследства. После шло недолгое перечисление оставшихся после уплаты долгов домов, земель, поместий и паев в «Семейно-паевом товариществе Нижнетагильских и Луньевских заводов».

Я не подсчитывала, сколько там всего получалось, но судя по огорченно-вытягивающемуся лицу Николая Егоровича, доставалось им немного.

— А коллекция? — дрожащим голосом спросила Мария Александровна, когда перечисление было закончено, и судья объявил, что окончательная сумма будет известна примерно где-то через месяц, после чего наследницы смогут вступить в права наследства.

— У моего брата была очень дорогая коллекция картин. Здесь ее нет, — и она бросила выразительный взгляд в мою сторону, словно я была виновата в ее исчезновении.

— К сожалению, госпожа Сафонова, коллекции картин в описи нет.

И судья демонстративно прошелся пальцем по списку.

— Вот перечень редких книг в поместье Вишневец, а картин ни здесь, ни там не наблюдается.

Елена Александровна аж подавилась от такой новости. И ее взгляд тоже метнулся ко мне.

— Нас ограбили, — проговорила она с отчаянием, продолжая меня буравить полным ненависти взглядом. И гадать не нужно было о том, кого назначат главной подозреваемой в ограблении.

— Если вы в этом уверены, — в голосе судьи прозвучало недоверие, — подайте официальное прошение. Будет возбуждено дело и проведено расследование.

— И подадим! — со злостью стукнула по столу Елена Александровна.

Сестра предупреждающе кашлянула, осаживая ее.

Судя по выражению лица старшей тетушки, она сейчас усиленно размышляла о том, как найти пропавшие картины или деньги, вырученные за их продажу. Сумма на счету отца была явно недостаточной для столь крупной продажи.

А найдя, не сообщать об этом, дабы деньги не стали добычей кредиторов.

Меня вопрос с картинами волновал меньше всего. Гораздо больше меня интересовало, не выгонят ли меня из дома и не дойдут ли до пыток тетушки в желании добраться до припрятанной где-то коллекции отца.

Уточнить у судьи деталей моего дела я не успела — мужчину с двух сторон атаковали родственники. Оставалось надеяться, что Владимир Михайлович сможет ускорить рассмотрение. Должен же он понимать, что долго терпеть мое нахлебство тетушки не станут. Хотя сейчас ситуация изменилась, и меня вряд ли выпустят из дома, пока не убедятся, что я ничего не знаю о картинах.

Обед проходил в напряженном молчании. За стол не пригласили Вильгельмину, и я надеялась, что гордая немка не покинет дом, не поговорив со мной.

То, что она смогла распознать моего фамильяра, не удивляло — фрау была одаренной. Вероятно всего она стала свидетелем насильственного разъединения с личиной. А вот то, что она не стала кричать об этом на каждом углу, заставляло задуматься.

И о чем таком желала поговорить со мной бывшая уже гувернантка?

А ведь я была уверена, что она ищет себе новое место, стремясь оказаться как можно дальше от скандала с Демидовыми.

Однако она здесь…

После обеда я прошла в свою комнату. И с удивлением обнаружила там сидящих на знакомых мне сундуках Вильгельмину и Аксинью. Обе о чем-то оживленно переговаривались, словно были закадычными подружками, хотя сложно было заподозрить двух столь разных людей в симпатии друг к другу.

Первым в глаза бросился мой чемодан, с которым я приехала из больницы: раскрытый и разобранный. Надеюсь, Прокопий Прокопьевич успел незаметно из него ретироваться. Мне только вопросов, откуда у меня чужой домовой, сейчас не хватает для полного «счастья».

После общения с тетушками настроение было: кого-нибудь прибить. Сложно оставаться спокойной, когда тебя долго и старательно унижают…

— Это мои вещи? — спросила я, указывая на вещи.

— Ой, барышня, — подскочила с сундука Аксинья, — а мы думкали, что им пропадать-то. Кому они там без вас нужны-то. Вот и забрали подчистую. Не волнуйтесь, все в сохранности. Я сама укладывала.

Самая приятная новость на сегодня.

— Я и не волнуюсь, — с благодарностью улыбнулась служанке. — Спасибо тебе, Аксинья.

И пусть мне в этих нарядах особо некуда пойти, зато смогу продать, если настанут тяжелые времена.

— Вы хоть поели? — спросила, присаживаясь на сундук. Вроде ничего не делала, а состояние словно на мне поле вспахали.

— Еще бы они нас не покормили, — подбоченилась Аксинья. — Кухарку-то они не поменяли, а она нас знает. Накормила прям с господского стола.

И тут она с бледным лицом осела рядом со мной на сундук.

— Ой, батюшки, страсти-то какие понарассказывала, — Аксинья поспешно перекрестилась. — Чуть Богу душу не отдала. Барин-то наш в страшилище превратился и ну скакать по этажам, да стены рушить. А маги-то за ним. Насилу скрутили.

И она прижала ладонь ко рту, глянула на меня круглыми от страха глазами и выдохнула:

— И что нам делать-то, барышня!

— Да, что ви намерян делать?

И обе уставились на меня полными ожидания взглядами.

Я аж опешила. Неожиданно это — стать главной, пусть и в столь малом отряде. Да и не планировала я брать на себя ответственность, когда сама по тонкой жердочке шагаю. С другой стороны…

Я не стала скрывать, что мне выделено содержание от короны, что поместье на Урале оставят моим приданым, а главное — я хочу организовать там приют для сирот.

Вильгельмина одобрительно кивнула:

— Приют гут. Приют — это по-христиански.

— Детишки, — растроганно вздохнула Аксинья.

— Барышня, — она сложила руки в умоляющем жесте, — возьмите меня с собой. Вам все равно надоть кто-то. Так зачем чужого человека в дом брать? А я бы и убиралась, и готовила, и за вами следила, и детишек бы приструнила.

Идея была соблазнительно хороша.

— Денег много не попрошу, — поспешно добавила она. — Вы мне и так на приданое дали. Да и много ли мне надо: крыша над головой, да еда.

— А жениха ты себе так и не присмотрела? — спросила я, зная о том, как страстно Аксинья мечтала о замужестве.

— Ну его, жениха этого, — отмахнулась она. — С него как с козла молока. Да и не пришелся никто по сердцу в Вишневце. Не люди, а пустая порода. Какой пьет, какой поколачивает, а те кто деньги зарабатывают, им богатых подавай, да грамотных. Я же читать и писать не умею.

— Вот, барышня, — просияла она, — вы же детишек учить будете и меня заодно научите. А там, глядишь, какой мастеровой из толковых, да с добрым сердцем мне и попадется. Наш край богат на людишек-то. Еще бабка моя сказывала про мастеров, до которых из самой столицы господа приезжали, чтоб заказец разместить.

— Да и домой съездить хочу, — добавила она с тяжким вздохом. — Соскучилась, мочи нет. И свой-то край ближе будет. Нажилась я в столице. Видеть ее больше не могу. Ни место, а муравейник. Ни воздуха чистого, ни доброты.

— Хорошо, — кивнула я, понимая, что не могу ей отказать. Помощники мне и правда нужны. Поместье в плохом состоянии, а кто за рабочими лучше приглянет, чем Аксинья? Она же и порядок в доме поддержит. Обучу ее грамоте, арифметике — счета проверять. И выйдет из нее отличная экономка. А там и замуж выдам. И не поедет она никуда, а осядет с мужем со мною, — размечталась я.

— Я бы хотеть с вами, — произнесла внезапно Вильгельмина, заставив меня захлопать глазами от удивления.

— Вы?

Фрау выпрямилась еще сильнее — словно и правда палку проглотила, на ее лице застыло напряженное выражение, как перед прыжком с высоты в воду. На меня она не смотрела, терзая в руках кружевной платок.

Мне всегда казалось, что гувернантка на дух не переносит Россию, считая нас дикарями. Она же раздражалась от всего: грязи, распутицы, пьянок, загульных праздников, веселых ярмарок и громких скоморохов.