— О красавце, али знатном, — она с тоской вздохнула, — мечтать, конечно, не следует. Тут Николай Егорович правильно советует: вдовец, да купец самый надежный вариант. За ним как за каменной стеной. Сыта, одета, обута. Сиди себе у окошка, да семечки лущи.
«Вот сами за него и идите», — хотела было ответить, но не стала. Ясно же, что между нами гигантская пропасть. Елена Александровна в законном браке рождена, а не нагулена. Ей не о купце — о князе или графе мечтать можно. Да только дворянин нынче разборчив пошел. Все о любви, да чувствах говорит, на внешность, да на характер смотрит, а на происхождение — в последнюю очередь.
А семечки я с детства терпеть не могу. Еще с тех пор, когда есть было нечего, и мы, детвора, на одних семечках целый день…
Опять же долго у окошка-то не высидеть, а на улицу меня купец одну не пустит. Я ж молодая, красивая. Запрет, как сундук с золотом, чтоб не украли.
— Не до свадьбы мне, — проговорила твердо и вышла из гостиной.
Не было печали… Скорее бы приданое оформить, да уехать! Даже воздух в доме стал с душком, словно крыса под половицей сдохла.
А дядюшка… Жаль, конечно, что не сдержалась и обрела в его лице врага. Могла и притвориться согласной… Потянуть время. Он ведь даже не подозревал, на что мне пришлось пойти, чтобы избежать судьбы быть проданной нелюбимому мужу.
Однако и мое терпение не бесконечно.
В конце концов насильно выдать меня замуж дядюшка не сможет — это запрещено законом, да и я не робкая барышня, сумею за себя постоять.
Дело мое в Дворянской опеке продвигалось очень хорошо. И я рассчитывала в ближайшее время получить документы на поместье. В библиотеке со мной смирились, как с неизбежным злом. Первая партия вещей уехала по железной дороге.
Огорчало лишь то, что посланные к Анастасии Беловой — моей подруге по пансиону — письма остались без ответа. В них я предлагала ей бросить престарелую княгиню с ее вредным мопсом и ехать со мной на Урал — помогать держать приют для сирот. Но то ли Настя испугалась скандала с моим батюшкой, который оброс множеством жутких подробностей, то ли боялась потерять пусть и плохое, но все же место, то ли ее пугал Урал, однако отвечать она не стала.
Жаль, из нее вышла бы прекрасная наставница: живая, веселая и умеющая затушить шуткой любой скандал. Да и мне не помешала бы подруга. С Вильгельминой мы вряд ли сойдется близко, Аксинья всегда будет держать дистанцию, а я откровенно скучала по нашим задушевным беседам в пансионе. И хотелось бы, чтобы вечером за чаем с самоваром, я могла откровенно рассказать обо всем, а после посмеяться над тем, над чем днем плакать хотелось. У Насти был потрясающий талант — обставлять жуть так, что слезы от смеха текли ручьем.
Остальное все было терпимо, если бы не упрямство Николая Егоровича, который не оставил идею выдать меня замуж за означенного купца. Каждый день он находил все больше доводов в пользу замужества или страшилок о Уральское крае, а потом и вовсе к подкупу перешел — принося подарки от жениха.
— Глянь, дорогая племянница, каков чай тебе Фрол Ильич передали. Первый сорт!
Невидимый для дядюшки домовой сунул нос в мешочек, скривился, чихнул и негодующе заявил:
— Лишь сверху энтот первый сорт насыпан, а снизу дешевка, аж смердит.
— Передайте Фролу Ильичу, что чай я не пью. Воду предпочитаю, — ответила я в краснеющее от негодования лицо родственника.
Та же судьба постигла баранки и пряники. Он бы еще селедку прислал. Сразу видно — муженек мне практичный достанется. Зачем тратить деньги на драгоценности? Купец даже отрез ткани будущей невесте пожалел.
— А с мылом что нет так? — разозленно поинтересовался Николай Егорович на следующий день. — Или с этим, — он потряс коробку, в которой лежал простенький гребень, самые дешевые румяна и белила. Видать Фрол Ильич желают видеть меня разукрашенную, что Петрушку в балагане.
— А это видно по ошибке передали, — не сдержала колкости я, — приличные барышни такими не пользуются.
Дядюшка с шумом выпустил воздух сквозь зубы.
— Все себя благородной мнишь? Жизнь-то тебя пообломает, — с ненавистью выплюнул он и ушел, держа коробку подмышкой.
— А знаешь, гони его в шею, жениха этого, — неожиданно поддержала меня с дивана Елена Александровна, которая старательно делала вид, что увлечена книгой. Причем увлечена настолько, что ухитрялась читать ее вверх тормашками.
— Не нужен нам скряга. Даже простенького кольца тебе не прислал, молчу про бусы. Только зря ты про воду, да хлеб вместо пряников ему передать велела. Он тебя еще больше добиваться будет. Это ж какая экономия — жену на хлебе с водой держать, — и она насмешливо фыркнула.
Потом вспомнила о чем-то, помрачнела и уставилась в окно с таким видом, словно выйти в него хотела.
А ночью меня Прокопий поднял с постели воплем:
— Беда. Там младшую грымзу убивают.
Morbleu! *
Только глаза прикрыла. И куда дворник смотрит?
Накинула халат поверх ночнушки, и как была — в домашнем — помчалась во внутренний двор.
— Куда? — донеслось сонное в спину, но мне было некогда объяснять Вильгельмине, что нашей семье грозят очередной скандал, труп и траур. А может, и правда не торопиться? Так на траурах до совершеннолетия и дотяну без Фрола Ильича и его скупых, как мужская слеза, подарков.
Через ступеньку доскакала до черного входа. Прокопий уже приплясывал около двери, держа ключ в руках. Но дверь была открыта. Я толкнула ее, оказавшись в круглом дворе-колодце, словно по иронии наполненном запахом расцветшей сирени.
С улицы двор закрывался металлическими воротами, но кто-то «умный» открыл их, впустив свою погибель.
Виднеющиеся в жидком свете открытой двери тени: одна нависшая над второй, требовали решительных действий.
Булыжник из брусчатки выломался сам собой, словно мячик прыгнув в руки. Взмах, короткий полет, глухой удар, разъяренный крик, и мужчина отшатнулся, выпустив свою жертву.
— Живы? — шагнула я к Елене Александровне. Внутри клокотала ярость — пусть я и не люблю тетку, но убивать ее не позволю.
Тетушка слабо кивнула. Жива и то хлеб.
Держась за горло, она покачнулась, шагнула к скамейке и упала на нее. Я с тревогой бросилась к ней.
— Achtung! * — донеслось предупреждающее из-за спины. Чужая сила защекотала кожу, и темноту двора прорезала светящаяся молния, обволокла блестящими нитями тело мужчины, который протянул ко мне руки явно с недобрыми намерениями. Тот задергался и рухнул на пол, как подкошенный — только шляпа откатилась в сторону.
Я ослепленно заморгала — перед глазами прыгали белые пятна.
Не поняла.
Обернулась, чтобы увидеть, как стоящая в светлом проеме двери Вильгельмина невозмутимо складывает свой зонтик, с которым она не расставалась на прогулках.
Неожиданно.
Это у нее оружие такое? Спросить не успела — отвлек хрип.
Тетушка вопросительно тянула руки к лежащему без движения мужчине.
Вот ведь негодяй! Исподтишка напасть решил. И я решила, что сегодня мне очень повезло не пострадать под ударом чужого заклинания — тетушкин любовник ведь маг был.
Выходит, Вильгельмина мне жизнь спасла? Вдвойне неожиданно.
Подходить к мужчине не хотелось, но с другой стороны, труп нам тоже без надобности. Я успела убедиться, насколько следствие хлопотное дело.
Присела около него на корточки и успокоила Елену Александровну:
— Жив, подлец.
Мне ответом был судорожный всхлип. Ну да. Как душить, так подлец. А как пострадал, так любовь всей жизни.
Прикусила губу, оглядывая двор. Здесь его оставлять точно не следовало. Мария Александровна боялась скандалов больше, чем мышей. За такое она сестру сожрет, ну и меня заодно.
— Фрау Вильгельмина, вы мне поможете? — кивнула на ворота.
Сейчас возьмем его за ноги, да вынесем наружу. Ночь теплая. Не замерзнет. Подлецы вообще живучи.
Только приготовилась ухватить гостя подмышки, как меня остановила Елена Александровна.
Всхлипывая так, что нос на пол лица распух, она дошла до нас нетвердой походкой, наклонилась, дотронулась до щеки мужчины — прощаясь. Я невольно вгляделась в его лицо. Хорош, что сказать. Той особой чернявой красотой, которая так и притягивала взгляд.