Слышали бы это мои тетушки — заработали бы несварение от зависти.

Впрочем, не было ничего удивительного в том, что царь меня не забыл. Я бы тоже не забыла ту, которая ткнула меня носом в собственную доверчивость. Мол, подданный надурил его величество, а он, дурачок, и поверил. Чуть три жизни зря не погубил.

Уверена, при моем имени у Николая II до сих пор дергается глаз. Так что лучше я уеду из столицы, пока монаршее недовольство не дошло до той точки, за которой следует отправка в Сибирь.

Мы приятно поболтали с Анастасией Васильевной, обсудили мой будущий приют. Она снабдила меня рекомендательными письмами к пермскому губернатору и нескольким своим знакомым, чья помощь, по ее заверениям, мне точно понадобится.

— Вы не представляете, как сложно что-то сделать в глубинке, — с сочувствием посмотрела она на меня. — Там люди, как скалы — годами не меняются и ничего менять вокруг себя не хотят.

— Понимаю, вы будете заняты, — она взяла мои ладони в свои, заглянула в глаза с теплой признательностью, — но я очень хотела бы увидеть вас осенью. Да и Ольга Николаевна вами полностью очарована. Надеюсь, вы сможете нас навестить.

А уж как «очарованы» родители Ольги Николаевны, сложно даже представить. Уверена, знакомство со мной сразу же отнесено к тем, которые лучше не продолжать.

Я не стала ничего обещать, заверив, что обязательно буду писать, как и присылать отчеты о приюте. Все же Ольга Николаевна почетная покровительница будущего приюта. Бумагу об этом — на гербовой бумаге и с размашистой подписью княжны — мне вручили вместе с векселем.

С такими бумагами, деньгами и знакомствами я сама словно в важности прибавила.

Передача мне поместья прошла до удивления буднично. Посыльный доставил уведомление о том, что мне следует прибыть в такой-то день в Дворянскую опеку. В помпезном зале поглядывающий на меня с плохо скрываемым любопытством чиновник вручил мне бумаги на поместье, которое теперь уже точно значилось моим.

Он же предоставил бумагу о назначенном до моего совершеннолетия попечителе. К моему глубочайшему удивлению, в ней стояло имя Льва Георгиевича.

В груди сдавило, глаза защипало, и я едва нашла в себе сил поблагодарить чиновника и распрощаться с ним.

Заехав из опеки на короткое время домой, я отправилась в библиотеку. Подарок Льву Георгиевичу был уже готов. Вильгельмина смогла купить ту самую редкость, которую я просила: прижизненное издание «Евгения Онегина» 1833 года. Цена была такой, что Аксинью чуть удар не хватил, но я понимала, что именно эта книга порадует такого страстного ценителя, каким был Лев Георгиевич.

— Не знаю, как выразить вам свою благодарность, — честно призналась я, глядя на смутившегося мужчину и протягивая ему подарок, обернутый в золоченую бумагу. — Вы дважды мой спаситель. Без вас у меня не получилось бы доказать невиновность Юсупова, Голицына и Орлова-Давыдова. И без вас моим попечителем назначили бы дядюшку, который спит и видит, как выдать меня замуж.

— Ну что вы, — растроганно проговорил Лев Георгиевич, осторожно разворачивая бумагу. — Это вам я должен сказать спасибо. Благодаря вам я, можно сказать, вновь ощутил вкус к жизни.

Он глянул на обложку — слегка потертую, с пятнами на корешке, и руки его задрожали. Он поспешно положил книгу на столик, надел перчатки и только тогда раскрыл книгу.

— Это же… — прошептал он потрясенно.

— Мой скромный дар в благодарность за вашу заботу и помощь, — улыбнулась я.

Лев Георгиевич снял очки, надел их снова. Я сделала вид, что не замечаю его заблестевших глаз.

— Я сам, сам, — повторил он, осторожно, не дыша, переворачивая пожелтевшие страницы, — искренне рад тому, что в дворянской опеке остались еще здравомыслящие люди, которые сочли мою кандидатуру лучше остальных.

А я подумала о том, что интрижка Николая Егоровича вызывала все больше вопросов своей своевременностью. У меня и кандидат на роль француженки имелся, но не подойдешь же к князю с вопросом: «Не вы ли, ваше сиятельство, водили на днях роман с моим дядюшкой?». Даже думать о таком было неприлично.

И вот настал тот день, когда мы подкатили к Николаевскому вокзалу, откуда должны были отправиться до Москвы. Далее следовало пересесть на поезд до Перми, там совершить еще одну пересадку, отправившись уже до Нижнего Тагила. Три дня пути, если без задержек.

Вокзал — с башенкой ратуши и арочными дверьми — казался мне вратами в другой мир, где царили вечная толчея, шум и суета. Великанами плыли над головами загруженные поклажей тележки. Разносчики выкрикивали свой товар. Молчаливыми группками шли суровые крестьяне — на заработки. Чеканя шаг промаршировал отряд солдат. Яркой, шумной толпой двинулись куда-то цыгане, и пассажиры дружно похватались за кошельки. А над всей суматохой властвовал оглушающий гудок паровоза, следом за которым раздавалось шипение и вверх взлетало белое облако пара, наполняя вокзал запахом угля и нагретого металла.

Высокий, с широченными плечами и огромными усами носильщик, одетый в белый фартук, толкал тележку с нашим багажом.

Мария Александровна попыталась было возмутиться тем, что я забирала свои наряды, но Елена Александровна ее осадила, заявив с насмешкой, что даже если расшить платья, она все равно в них не влезет.

Я оставила им обеим свой адрес без особой надежды на то, что кто-то из них будет писать. Но все же они были моей родней…

Елена Александровна провожать меня не поехала, пожелав на прощанье не верить мужчинам, особенно красивым и богатым. Я пообещала ей прислать безделушек из малахита, но, судя по недоверчивой улыбке, от меня ожидалось через полгода, край через год возвращения обратно в слезах.

Еще я отписалась управляющему Вишневца с тем, чтобы не разгонял батюшкиных воспитанников, а вместе с надежным человеком к концу лета отправил их мне. К этому времени я надеялась привести поместье в приличный вид и быть готовой принять детей.

У батюшки, несмотря на безумие, был неоспоримый дар видеть талант в людях, и я не собиралась давать пропасть его находкам. Да и детишек было откровенно жаль. Куда их после продажи поместья? На улицу? А я постараюсь вывести их в люди.

В ожидании подачи поезда я стояла на платформе в плотном окружении своей «охраны». Нашим авангардом служила Аксинья, и об неё, словно о камень, разбивалось идущее по перрону людское море. Рядом тонкой сухой палкой застыла Вильгельмина, и глядя на ее ледяное выражение лица, люди сами убирались с дороги.

Паровоз должны были вот-вот подать. Билеты в дамское купе второго класса нам раздобыл носильщик. Четыре кусочка картона были приобретены сразу до Нижнего Тагила, но ни мест, ни поезда в них указано не было. Сажали на ближайший, где были места.

Вчера я отправила письмо Насте, где указала время отправления поезда. Верилось, что она в последний момент все же решится отправиться со мной, однако я знала, как мала эта надежда.

Где-то в глубине чемоданов ехал Прокопий Прокопьевич в обнимку с моим наследством. Немного поредевшим, но все еще бывшим внушительным. Там же лежал вексель от великой княжны. Свой кошелек с деньгами Юсуповых я взяла с собой. И сейчас крепко сжимала ридикюль, в котором он был упрятан.

Кивнув Вильгельмине, я сказала, что отойду купить газет в дорогу. Нужно же было почитать о том, что пишут о нашей семье. Последнее время мы вновь были популярны. Хотя и не той популярностью, о которой можно говорить в приличном обществе.

Дядюшку больше всего возмутило то, что в газетах его упорно именовали Демидовским зятем, чем само описание измены.

«Я Сафонов», — ворчал он, складывая и снова разворачивая газетный лист.

Мария Александровна, поняв, что репутация семьи загублена, кажется, вынашивала планы развода. И дядюшке стоило подумать о том, как сохранить семью, а не грозить небесными карами писакам и обещать подать императору петицию с просьбой запретить все газеты разом.

— Запретить то оно, конечно, можно, но каждой варежке рот не заткнешь, — глубокомысленно изрек Прокопий Прокопьевич, выслушав стенания Николая Егоровича. — Сам виноват. Нечего теперь волосы драть. И так ничего не осталось.