В желтый вагон второго класса мы взяли немного вещей. Корзину с припасами, из которой вкусно пахло свежеиспеченными пирогами, саквояж Вильгельмины, заплечный мешок Аксиньи и мой чемодан, где среди смены одежды, пары книг, дорожного несессера и шкатулки со скромными драгоценностями прятался Прокопий Прокопьевич.
Дамское купе было обито темно-красным сукном, уже слегка потертым на подлокотниках. Три места напротив трех — два дивана, разделенные столиком у окна. Пахло лаком, углем и немного — духами.
Я заняла место у окна, спиной к паровозу. Вильгельмина села напротив, выпрямившись, как палка и положив зонтик на колени. Все еще охая после беготни по перрону Аксинья убрала корзину на верхнюю полку и втиснулась рядом с немкой, принявшись обмахиваться платком.
Дверь отъехала в сторону, и на пороге показалась пожилая дама в темно-синем платье и шляпке с траурным пером. За ней — молодая особа в светло-бежевом, с книгой в руках и зонтиком, перевязанным лентой. Обе окинули нас быстрыми взглядами — Аксинью в ее форменном платье, Вильгельмину со стопкой газет в руках, меня — чуть дольше, задержавшись на вуали, перчатках и строгом платье серого цвета и черном жакете.
Пожилая кивнула, назвавшись первой. Звали ее Татьяной Егоровной и была она женой статского советника из Москвы, о чем с гордостью и сообщила. После села у двери, достав из ридикюля вязание. Молодая смущенной скороговоркой проговорила свое имя, которое я даже не расслышала, и устроилась тоже у двери. Она тотчас раскрыла книгу, но я заметила, как она украдкой поглядывает на нас.
Я назвалась Марией Павловной, не став упоминать фамилию. Коротко представила Вильгельмину с Аксиньей. И взгляд пожилой дамы сделался одобрительным, а спицы застучали бодрее.
Паровоз снова загудел. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, с надеждой вглядываясь в него и вспоминая о том, как мы с Настей шептались ночами, сдвинув кровати. Как обе мечтали о любви. Он обязательно высокий, красивый и храбрый настолько, что не побоится пойти против семьи, взять незаконнорожденную в жены и увезти на край света. Там обязательно должно быть тепло, рядом с домом — полный цветов и птиц прекрасный сад. И качели, на которых можно будет качаться целый день. И велосипед. А еще платье, как у принцессы.
Наши мечты были довольно скромны — нам не нужно было царство или принц.
А потом я встретила Николая, и моя мечта обрела темный цвет волос, тонкий профиль и руки с тонкими пальцами, порхающими над клавишами.
Неужели Настя не придет? Та, которой было известно о моей недостижимой — словно звезду с неба желать — любви.
Последний гудок, и вокзал, дернувшись, медленно поплыл за окном под нарастающий стук колес, оставляя за спиной шумный город и мою прошлую жизнь.
Получилось! Я больше не дочь, которую можно выгодно продать из-за дара, а почти свободная барышня, у которой есть прекрасный и добрейший попечитель. Даже тетушки могут лишь ворчать на мои выходки, а с дядюшкой, если я что-то понимаю в людях, мы скоро перестанем быть родственниками.
— Ну вот и тронулись, Господи, — шумно выдохнула Аксинья и перекрестилась.
Вильгельмина бросила на меня сочувственный взгляд, она знала для кого был куплен четвертый билет.
И тут дверь купе с грохотом отодвинулась в сторону, и на пороге, дыша словно загнанная лошадь, возникла Настя: шляпка сбилась на затылок, кудряшки волос прилипли ко лбу, на щеках красные пятна. Она стояла в обнимку с кожаным чемоданом, и на ее губах сияла широкая улыбка. За ее спиной маячила долговязая фигура кондуктора, который и привел Настю к нам — я дала в письме подробное описание Аксиньи и Вильгельмины, чтобы подруге было проще нас отыскать в поезде.
Жена статского советника еще только собиралась возмутиться бесцеремонным вторжением, как я уже вскочила, добралась до подруги и попыталась обнять ее с чемоданом вместе.
— Все-таки пришла!
Дотянулась через чемодан до тощей шеи.
— Задушишь! — смеялась, отбиваясь Настя.
Кондуктор, увидев, что у нас все в порядке, удалился проверять билеты.
— Где ты была? — я все еще не могла поверить в то, что она стоит передо мной.
— В крайнем вагоне! — отмахнулась Настя. — Вскочила в последний момент, а потом кондуктор водил меня по всему поезду. Говорил: «Барышня, ну куда вы с чемоданом, тут же тамбуры, того и гляди упадете». А я ему: «Мне очень надо!»
Она торжествующе посмотрела на нас, и даже Вильгельмина не стала ворчать на ее бесцеремонность.
— Еле вырвалась. Сбежать пришлось! — заявила она, и в ее глазах заблестел азарт.
Лицо Татьяны Егоровны изумленно вытянулось.
— Представляешь, эта карга мне чемодан сломала — швырнула его об пол, когда я заявила, что все равно от нее уйду, — и Настя со злостью потрясла незакрывающимся чемоданом, из которого торчал кусок подола голубого платья.
— Повезло, последнюю записку я сама получила, тогда и узнала, что ты уезжаешь. Нет, ты только послушай, эта старая табакерка… Ненавижу запах ее табака, — Настя с отвращением принюхалась к себе, — перехватывала твои записки и отдавала их своему мопсу рвать, а после сжигала.
Спицы Татьяны Егоровны застучали с громким неодобрением. Судя по ее поджатым губам и нахмуренным бровям — от наших разговоров ей делалось дурно, зато вторая попутчица, забыв о книге, жадно ловила каждое слово.
— Я подобрала на полу неубранный клочок и поняла, что ты мне писала. Ну и стала караулить посыльного. Уж барыня бранилась, последними словами меня оскорбляла, только и я ей сказала, что с меня довольно. Я многое могу стерпеть: и чтения ночи напролет, и сгрызенные туфли, и табак, но обман — нет. Увольте. Вот и уволилась.
— Да ты проходи, — потянула я ее на сиденье. Отобрала чемодан, и мы вдвоем — Аксинья не осталась в стороне — попытались запихнуть его на верхнюю полку.
— Барышня, — остановила меня Вильгельмина, протягивая ленточку, которая очень удачно оказалась в ее ридикюле. Уверена, реши я что-нибудь прибить, там будут припасены на всякий случай молоток с гвоздями.
Мы завязали поломанную ручку и справились-таки с чемоданом.
Настя плюхнулась на сиденье, вытянула ноги, откинулась на спинку и прикрыла глаза. Внутри нее все еще бурлил недавний скандал с княгиней.
— Не верится, — проговорила она, выдыхая. — Я ж к ней со всей душой… Ублажала, как могла. Воду в грелке всю ночь меняла. Кофий сама варила, ей только мой нравился. А она… — ее губы задрожали, — за последний месяц даже не заплатила. Вцепилась в меня, словно я ее собственность, мол, не отпущу и все.
Вильгельмина пробормотала какое-то ругательство. Все-таки немецкий язык идеально создан для того, чтобы на нем ругаться. И слова звучат так, словно ты кого-то убить собираешься.
— Все позади, ты здесь, — я сочувственно погладила ее по плечу.
Я знала, конечно, что княгиня Щербатова будет против ухода Насти, но не подозревала насколько. Что же… Старые люди привязчивы и могут пойти на что угодно, чтобы ничего не менять в своей жизни.
— В наше время прислуга была приличнее, да-с, — пробурчала из угла жена статского советника.
— А в наше время не принято удерживать человека против его воли, — с жаром — словно она была на трибуне — воскликнула ее попутчица.
В купе повисла напряженная тишина, за которой обычно скрывалась такая разность взглядов, что им и спорить не стоило — все равно не сойдутся.
— Вы, наверное, голодная, барышня? — подала голос Аксинья, глядя с жалостью на Настю и примеряя ее судьбу на себя.
Н-да… Компаньонка почти та же прислуга.
— Конечно, голодная, — я не стала ждать, пока голод пересилит воспитание, и Настя согласится на обед. — Я и сама уже проголодалась.
— От таких волнений я и сама себя съела бы, — отозвалась Аксинья, доставая корзину.
Кухарка дала нам с собой гору провизии. В доме она была одной из немногих, кто жалел меня — сиротинушку из деревни.
— Сходить за чай, — тут же вызвалась Вильгельмина. Она величественно выплыла из купе, бросив столь выразительный взгляд на жену статского советника, что та подавилась своим негодованием, которое старательно копила все это время.