— Даже и не скажешь, что скоро лето, — с сомнением проговорила Настя, оглядывая низкое приземистое здание вокзала, с мокрым парком вокруг, забитые грузовыми вагонами пути.

Странное чувство — вернуться туда, где вся земля пропитана памятью Демидовых, а сам поселок вырос из домны, пущенной моим предком почти двести лет назад.

Да, Нижний Тагил до сих пор был заводским поселком, хотя размерами и солидностью того же вокзала мог сделать честь любому провинциальному городку.

Но его заводская суть чувствовалась во всем, даже в официальном названии, которое звучало, как «Нижнетагильский завод». Здесь колокольни церквей стояли в окружении заводских труб, с обжига штейна к небу поднимались клубы дыма, словно в наваленных кучах руды великаны курили трубки. Толстыми башнями застыли доменные печи.

Работали металлургический завод, медеплавильный, и в тяжелом, дымном воздухе сырость дождя мешалась с запахом гари и копоти.

А над поселком курганом возвышалась Лисья гора, на которой белела — словно окаменевшее облако — часовня.

На деньги моих предков здесь были построены больница, школы, училища и детский сад, где рабочие могли оставить своих детей на день, пока они находились на работе. Мой дед содержал в Тагиле реальное училище, четыре народных училища, два приюта и даже фельдшерскую школу. Почти все из этого сейчас перешло государству. Слава Демидовых катилась к закату, но все еще жила в памяти народа.

Однако была и другая молва. Кандалы в рудниках, порки на заводах, бесправие крепостных — все это тоже было частью моего наследия.

В поселке был даже поставлен памятник Николаю Демидову — тому самому, что построил здесь больницу и училища. А были легенды и о демидовской тюрьме, где держали и пытали непокорных.

— Барышня, — Аксинья показалась первой, следом за ней степенно вышагивала Вильгельмина, — всю площадь оббегала. Нет его. Но я сговорилась с одним. Готов нас отвезти. Повозка, правда, у него…

— Телега, — процедила Вильгельмина.

— Ну да, некрытая повозка, — согласилась Аксинья, — только других нет. Зато две лошади запряжены. Сказал, домчит. И возьмет недорого. И с багажом поможет.

— Берем, — согласилась я, понимая, что в поместье меня не ждут, и все еще хуже, чем мне представлялось.

Мужик действительно оказался расторопен. Кликнул носильщика, они вдвоем быстро погрузили наш багаж в тележку, довезли до телеги.

Далее он принялся складывать и привязывать чемоданы с тюками, чтобы ничего не потерять по дороге. Я с сомнением глядела на то, как телега заполняется багажом, и сколько мало места в ней остается. Но мы как-то поместились, хоть и ехать пришлось в обнимку с чемоданами, укрывшись от дождя рогожкой и прижавшись друг к другу, зато в тесноте было не так холодно.

Мимо поплыли дома поселка. Вдоль улиц здесь тянулись дощатые тротуары. По ним, гулко стуча каблуками, шли мастеровые в промасленных фартуках, бабы с узелками, ребятишки босиком

За городом пошли предгорья. Дорога то спускалась в распадки, то взбегала на холмы, поросшие елью и пихтой.

Когда подъезжали к Анатольской, сердце забилось с новой силой при виде знакомых с детства мест. Восемь лет назад я уехала отсюда, но память сохранила и березку на повороте в деревню, и голубое пятнышко пруда, в котором мы ловили карасей. И мостик через речку. Там дальше был омут, в котором я тонула, и откуда меня вытащили барчуки. Думала ли я о том, что в будущем буду выбирать одного из них в женихи?

Я ехала, откинув рогожку и подставляя лицо под капли. Вглядывалась в плачущий дождем мир, с трепещущим сердцем узнавая родные места.

Вот и поворот на поместье, которое, словно генерал на поле боя, располагалось на высоком холме.

— Воздух-то какой! — с восторгом сказала Аксинья, тоже выныривая из-под рогожи. — Чувствуете, барышня, как пахнет-то?

— Сыростью, — брезгливо отозвалась Вильгельмина. Она высунула нос наружу и на кончике тут же повисла капля.

Уверена, мрачному настроению гувернантки существовало простое объяснение. Она тоже догадывалась о том, что поместье, несмотря на выправленные бумаги, нам, вполне возможно, придется брать приступом, как вражескую крепость.

Дорога пошла вверх, и колеса начали скользить по грязи. Возница щелкнул кнутом, подгоняя лошадей.

— Не завязнуть бы нам, барышни, — с беспокойством крикнул он нам, не оборачиваясь.

Если завязнем — придется идти пешком, и я с сомнением глянула на полную воды колею. Представляю, в каком виде предстану перед управляющим. Не будущая хозяйка, а не пойми кто. Но все обошлось, лошади вытянули нас на высокое место, и мы подъехали к воротам ограды.

Одна створка была приоткрыта, вторая висела покосившись. Возничий распахнул ее с душераздирающим скрипом, и мы покатили по раскисшей дороге к поместью.

Дом был двухэтажный, длинный, с множеством окон. Первый этаж — каменный, из местного плитняка, второй — деревянный, обшитый тесом, когда-то выкрашенным в желтый цвет, а теперь облупившимся до серой древесины. Крыша крыта железом, местами проржавевшим, и в одном углу над вторым этажом зияла дыра, заткнутая почерневшим тряпьем. Над входом простой навес на двух столбах.

Слева и справа от дома тянулись два флигеля — длинные, приземистые, соединенные с главным корпусом крытыми переходами. В правом флигеле крыша обвалилась, и в пролом весело торчала верхушка березы, которая, видимо, считала это место своим.

Демидовы поставили поместье у деревни Анатольская, когда в прошлом веке сюда пришел бум золотой и платиновой лихорадки. Дом задумывался как контора и жилье для управляющих, но потом, когда бум прошел, здесь поселилась Ольга Дмитриевна, тетка моего отца — доживать век вдовой. Она была женщиной небогатой и не стремилась к роскоши: обставила дом просто и с любовью. При ней в комнатах было чисто и уютно, пахло сушеными травами и воском.

Теперь же дом, словно та самая вдова, растерял свою молодость и красоту, но даже в таком виде он не казался мне жалким. Главное его достоинство — в нем было много места.

— Майн гот, — с чувством сказала Вильгельмина, обозрев наше будущее жилище.

— Ну и развалюха, — согласилась Настя и тут же улыбнулась: — Зато без всяких графинь и княгинь.

— Ваша правда, барышня, — закивала Аксинья, которую нельзя было так просто испугать провалившейся крышей и грязными стеклами. — И тут же нахмурилась: — Куда только управляющий смотрит? Дом в свинарник превратил, а сам, небось, бока на печи пролеживает!

А я стояла перед крыльцом и вспоминала, как впервые меня привела сюда мать. Старая барыня знала о том, у кого она была служанкой и, глянув на меня, сразу догадалась, чьей дочерью я являлась. Потому и предложила меня учить.

Библиотека в поместье была скромной, но мне хватало и этого. Однако главным было то, что Ольга Дмитриевна относилась ко мне, как к родной внучке. И в стенах ее дома я находила себе убежище от травли деревенских, а еще здесь подавали самый вкусный чай и сушки с пряниками.

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминания и начала подниматься на крыльцо. Тут дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник мужчина, обдав нас волной из бражки, застарелого пота и чеснока, от которой меня замутило. Одет он был в грязную, бывшую когда-то голубой рубашку, кожаные штаны и потертую жилетку, из кармашка которой свисала цепочка карманных часов. На ногах были высокие сапоги, заляпанные старой грязью.

— Кто такие? — рявкнул он, окидывая нас мутным взглядом.

Вильгельмина сразу подобралась, крепче вцепившись в зонтик, а Аксинья уперла руки в бока, явно раздумывая не пойти ли сразу в рукопашную.

— Я ищу Порфирия Ивановича, — сказала я с достоинством, которое в нас буквально вбивали в пансионе.

Мужик подобрался, выпрямился, пригладил широкой ладонью торчащие в разные стороны всклокоченные волосы и спешно заправил торчавший из-под жилета кусок рубахи в штаны.

— Ну я такой, — проговорил он недовольно, словно мы его оторвали не от бутылки с водкой, а от государственных дел.