Мне до боли в сердце хотелось, чтоб у него была нормальная жизнь, а не тот огрызок судьбы, который полагался байстрюку, чья вина заключалась лишь в том, что его отец согрешил вне брака.

Ребенка проще всего спрятать среди других детей… А Федькин дар, который «проявится» позже будет щедростью Божьей. И я, как глава приюта, сама смогу решать, кто и где будет учить будущего Мастера.

— Мне пришлось пообещать его Хозяйке, — со вздохом ответила я, — но оставить его там, значило погубить.

— У мальчишки дар, — догадалась Настя, — и дар сильный, раз им сама Хозяйка заинтересовалась… Что же… — с задумчивым видом побарабанила она пальцами по столу, — мы все равно собирались открыть приют. Пусть будет нашим первым постояльцем. Да и Вильгельмине полезно потренироваться. Все же учить барышень и деревенских мальчишек — разные вещи.

Тут я была с ней совершенно согласна.

— И Хозяйка отдала Федьку просто так? — с подозрением глянула на меня Настя. Она всегда умела замечать то, о чем я хотела бы умолчать…

Пришлось рассказать о данном мне поручении.

— Три недели! — потрясенно воскликнула девушка. — Это чудовищно мало! И ты даже не пыталась поторговаться? Дело ведь непростое. Даже я, чужая здесь, и то поняла, что Малахитницу и любят, и боятся, и почитают. Она сердце местных гор, их душа. Может одарить, а может и погубить. Из местных рабочих, да приказчиков никто на такое не пошел бы. Своя шкура дороже. Тут или чужак, или кто из нечисти шалит.

— Поспрашиваю у старожил, — согласилась я. В сказках, да легендах порой можно на зацепку натолкнуться. Кто сказал, что у Малахитницы нет врагов? Может, я просто не знаю о них.

Вот за что я люблю Настю, так это за ее покладистость.

Она не стала возмущаться моей безрассудностью. Ругать за безголовость. Нужно, значит, нужно. Ищем убийцу, спасаем ребенка, открываем приют и ремонтируем дом. И все это за три недели…

Но со сроком я сглупила. Стоило попросить Хозяйку дать мне больше времени… Только что уж теперь… Обратно не пойдешь.

Завтра схожу на могилы мамы и бабушки, заодно в деревню наведаюсь, поговорю с местными старухами. Авось, кто что подскажет.

— Я сегодня библиотеку начала разбирать, утром продолжу. Может, что полезное и найду, — Настя пожевала губу, вспоминая список образовавшихся дел, потом сдалась, достала из кармана блокнот, пролистала.

— Мастеровых мы нашли. Обещались прибыть послезавтра, а до этого времени следует много чего купить. Дом придется обшивать снаружи, а изнутри красить или клеить. Еще и крышу перестилать. Воду хорошо бы завести.

Да и про электричество подумать… А еще помечтать о телефонной связи…

И все мечты означали: траты, траты и еще раз траты. Вексель от великой княжны приятно грел душу, заставляя не бояться расходов.

— Завтра после обеда поедем в поселок, — согласилась я.

На следующей неделе нужно будет выкроить время и нанести визит пермскому губернатору — подать прошение об открытии приюта. Дело это не быстрое, и чем раньше начнут оформлять бумаги, тем лучше.

— Федьку жалко, — проговорила вдруг Настя. — Хороший мальчонка, бойкий, смышленый. Хозяйке не отдадим. Ишь чего удумала… Мало ей мастеровых, что у нее в пещерах томятся, да камень режут, на ребенка позарилась!

И она с решительным видом сжала кулаки и пообещала:

— А душегуба этого мы найдем.

И мне совершенно не понравилось это «мы». Рисковать я собиралась лишь собой.

На следующий день, аккурат к моему возвращению из деревни, нас посетил Петр Голицын, прибыв верхом на скакуне цвета глубокой ночи.

Визит в прошлое всколыхнул в моей душе столь много всего хорошего и плохого, что я рассеянно поприветствовала его сиятельство, мыслями до сих пор пребывая у двух могил с простыми крестами и выжженными на деревянных табличках именами. Два самых дорогих мне человека… И принесенные мною букетики сирени голубыми облачками на могильных холмиках.

Бабка умерла два с половиной года назад. Я тогда еще была в пансионе и весть о смерти получила лишь через месяц после похорон. Утешало лишь то, что последние годы жизни бабка не нуждалась, живя на выделенную ей отцом пенсию.

Избу забрала дальняя родня, и в ней уже обжилась семья с пятью детьми.

Детей здесь имели помногу, и стоило, наверное, открыть хоть какой-то класс, чтобы учить их грамоте… Однако, не все сразу.

Поговорить со старухами толком не удалось. Да и какой разговор, когда каждая за столькими внучатами приглядывает, пока родители на работах? Первый день лета. Сев уже заканчивался, но все еще шел. Горячая пора.

— Мария Павловна, вы меня слушаете? — с упреком поинтересовался Петр, и я заставила себя вынырнуть из мыслей.

— Конечно, слушаю, Петр Дмитриевич.

Мне не поверили. Голицын подошел ближе, вставая так, чтобы загородить собой окно, за которым вовсю шла разгрузка прибывшей очередной подводы с бревнами.

Он считает себя важнее оплаченного мною леса? — мелькнула ироничная мысль, и я поспешила забыть о ней. Положительно, здешний воздух толкает на опасное вольнодумство.

— Я говорил вам о том, что хотел бы от лица нашей семьи принести свою глубочайшую благодарность. Батюшка, к сожалению, не смог сделать это лично, но он просил передать вам это, — и князь протянул мне бархатный футляр.

Я открыла — на голубом бархате возлежал чудной красоты браслет: золотой узор бежал змейкой, на которой сверкали камни густого фиолетового оттенка. Даже представить не могу, сколько это стоит.

— Передайте вашему батюшке мое почтение и глубокую благодарность за столь ценный подарок, однако принять его я не могу, — и протянула футляр обратно. — Вы должны понимать, что помогала я вам не ради наград и денег.

Петр футляр взял, и на его лице промелькнула тень недовольства. Ко мне князь прибыл в костюме для верховой езды, оставив любимый мундир дома. И даже без формы он привлекал взор статью и правильными чертами лица, а еще ему необыкновенно шли усы. Работницы, которые намывали сегодня дом, все глаза себе проглядели, пока он шел по двору.

— Понимаю, Мария Павловна, вы можете быть на нас обижены. Мы скверно обошлись с вами, а принимая во внимание то, что вы для нас сделали — возмутительно скверно. Однако я здесь не только за тем, чтобы передать вам подарок отца. Поверьте, мы найдем способ выразить свою благодарность так, чтобы вы не смогли от нее отказаться.

И столь многообещающе это прозвучало, что мне захотелось срочно отправиться в те места, где меня не настигнет благодарность Голицыных. В мои планы как-то не входило заполучить должниками три Великих рода, но, оказалось, что мое мнение ими не учитывается, а дворянская честь требует оплаты за спасение жизни.

— Прошу прощения за прямоту, но вы мне нравитесь, Мария Павловна, — заговорил он с таким напором, что я невольно попятилась. — Я искренне восхищаюсь вашей храбростью, настойчивостью, добротой и умом. Вы не женщина, Мария Павловна, вы алмаз, которым я очень хотел бы обладать.

Мои щеки уже пылали. Положение было неудобным до крайности. Вчера в этой гостиной стоял на коленях Николай Юсупов, теперь Петр Голицын со своей страстной речью. Мысли разбегались, не желая выдавать приличествовавший ситуации отказ.

— Однако, — он сделал скорбную паузу и горестно вздохнул, — я единственный наследник семьи и на меня возложены некоторые обязательства, которые я не имею права избегать. Но я всем сердцем желаю облегчить вашу жизнь финансово, а также оградить вас от посягательств каких-либо родственников или иных негодяев.

Мне в лицо словно кипятка плеснули. Слово «покровительство» не прозвучало, но оно явственно витало в воздухе.

— Вы считаете это уместным? — ледяным тоном поинтересовалась я, вскидывая брови. Голицын смутился, опустил взгляд.

— Вы считаете, я уехала бы сюда, в глушь, если бы моей целью был, гм, денежный вопрос?

На лице Голицына заходили желваки, он дернул кадыком, резко отвернулся.

— Извините меня, Мария Павловна, — вполне искренне произнес он, — был неправ, слишком самонадеян. Если могу хоть как-то заслужить ваше прощение…