Владимир Михайлович раздумывал недолго.

— Это будет не сложно. Спишем убийство на усугубляющееся безумие.

— Прошу, отведайте котлеты из осетрины. Прямо тают во рту — и Николай передал магу блюдо с котлетами.

Тот положил себе пару штук, однако пробовать не спешил.

— Касательно вашего увлечения эсерами, Феликс Феликсович, — строго посмотрел он на младшего Юсупова.

— Виноват, исправлюсь, был глуп и неосмотрителен, — с дурашливым выражением на лице проговорил Феликс, и в его светлых глазах заплясали чертенята.

Владимир Михайлович перевел беспомощный взгляд на Николая, явно не зная, как поступить. Судя по заходившим на его лице желвакам, он предпочел бы выпороть наглого юнца, но не хотел ссориться с Юсуповыми.

— Я прослежу за ним, — мягко улыбнулся ему Николай, прекрасно зная о том, сколь малое влияние он может оказать на младшего брата. Впрочем, Феликс и сам не стремился сблизиться с бунтовщиками. Их порядки казались ему раздражающе-лицемерными. Привыкший с детства к власти, он не стремился к ней, в то время как большинство из эсеров радели вовсе не о благе народа, а о себе, любимых и месте под солнцем.

Дальше разговор пошел о суде, вскрывшихся деталях дела и словах, которые стоило говорить газетчикам, а которые нет.

Когда закончили с пирогами и чаем, Феликс поднялся из-за стола.

— Надеюсь, вы не сочтете за труд передать Марии Павловне ее вещи, — широко улыбнулся он, протягивая Владимиру Михайловичу потертый чемодан.

— А вот здесь денежки, которые у нее при себе были. Сумма довольно приличная. Госпожа Демидова, видимо, рассчитывала после случившегося уехать из столицы.

И Феликс передал слегка удивившемуся такое просьбе магу увесистый мешочек.

— Пожалуйста, убедитесь, что она получит их в целостности и сохранности, — проникновенно заглянул он ему в глаза.

Во взгляде Владимира Михайловича промелькнуло подозрение, кажется, он вообще не был склонен доверять Юсупову-младшему, однако мешочек взял. Развязал, заглянул внутрь, удивленно вскинул брови, но говорить что-либо не стал.

— Обязательно передам, — заверил он Феликса. — Марии Павловне деньги сейчас лишними не будут. Насколько я слышал, она собирается в поместье, которое досталось ей в приданое, открыть приют для сирот. Очень, знаете ли, правильная особа, — с неприятно царапнувшим Николая уважением произнес дворцовый маг.

После они распрощались с Владимиром Михайловичем, который пообещал держать их в курсе дальнейшего расследования и судьбы их отца.

— Готовьтесь, господа, к осаде. У газетчиков нюх на недосказанность, а мы с вами сокроем от них самое сладкое, — предупредил он Юсуповых на прощанье.

Георгиевская больница

Я приходила в себя урывками, то выныривая из забытья, то снова проваливаясь в черноту.

В моменты моего бодрствования мир состоял из звуков и ощущений. Шаги. Звон стекла, словно стакан стукнул о графин. Холод исцеляющего заклинания. Тепло повязки на глазах, пахнущей травяной мазью.

Смазанные слабостью и жаром короткие мгновения перемежались темнотой забвения, пока однажды я не открыла глаза и поняла, что больше не хочу спать.

Оглядела белый высокий потолок, повернула голову — за окном стоял день, и солнце заглядывало внутрь, протягивая лучи до стены, отделанной в светлый кафель плитки.

Со скрипом распахнулась дверь с закрашенными белой краской стеклами, и полненькая сестра милосердия радостно всплеснула руками:

— Очнулась, батюшки мои. То-то Филимон Аркадьевич обрадуется.

И скрылась за дверью, видимо, чтобы порадовать неведомого мне Филимона Аркадьевича.

В палате, где я лежала одна, травяной запах мешался с ароматом сирени. Я удивленно приподняла голову и увидела пышный букет, стоявший на столике у стены. Кажется, я знала, кто расщедрился прислать столь роскошный для начала мая подарок из личных оранжерей Марии Федоровны.

Рядом с сиренью обнаружились коробка конфет и пара книг. Похоже, меня не забыли, и Лев Георгиевич принес самое для него дорогое — книги.

От нахлынувших чувств защипало глаза.

— А что-то это мы плачем? — донеслось встревоженное восклицание от двери. — Что-то болит у нашей красавицы?

Я покачала головой, встретившись глазами с веселым взглядом молодого целителя. Филимон Аркадьевич был высок, строен, черняв и курчав так, что было не понятно с первого взгляда на голове у него шапка или волосы.

Целительская форма: зеленая просторная рубашка и балахонами штаны — болталась на нем, как на вешалке.

Со временем орден целителей принял ряд послаблений, и теперь тем, кто в него вступал, не требовалось принимать монашеский постриг и хранить целибат. В наши дни целительство стало не призванием, а работой. И хотя церковь все так же продолжала заведовать больницами и лечебницами, государство все больше перетягивало одеяло на себя, например, оплачивая работу больниц для бедняков.

— Ну-ка, ну-ка, — Филимон Аркадьевич наклонился ко мне, и кожу защекотало проверяющее заклинание.

За его спиной мялась с благоговейным видом, словно доктор мертвого оживлял, знакомая мне сестра милосердия.

— Неплохо, неплохо, — замурлыкал мужчина.

— Хотите что-нибудь? — выпрямился он.

— Пить, — просипела я непослушным голосом.

— Это можно, — разрешил Филимон Аркадьевич, и сестра с удивительной для ее габаритов сноровкой метнулась вперед, налила стакан воды и, ловко приподняв меня, напоила.

— Сколько я уже здесь? — спросила, отдышавшись и без сил опускаясь на подушку.

— Третий день, госпожа, — с готовностью поведала женщина. — До вас столько народу хаживало: и дамы, и господа, только начальник, который вас сюда привез, велел никого не пускать и охрану выставил.

Владимир Михайлович? С него станется.

— Можете передать ему, что я хотела бы его видеть, — попросила, чувствуя, как внутри все сжимается от нетерпения. Третий день! Что угодно могло произойти за это время. — И было бы весьма любезно с вашей стороны принести мне газеты.

Мое рвение Филимону Аркадьевичу не понравилось.

— Вам, госпожа Демидова, лечиться нужно и отдыхать, а не перетруждать себя беседами и чтением. Тем более, что кому нужно — сами во всем разберутся.

Вот именно это меня и пугало.

— Умоляю, — просипела я, и взгляд целителя смягчился.

— Хорошо, газеты я вам принесу и записку Владимиру Михайловичу отправлю. Он и сам просил дать знать, когда вы придете в себя.

Газеты вскорости принесли, и я жадно погрузилась в чтение.

Что же… Могло быть и хуже. Конечно, заголовки пугали своей категоричностью: «Безумие, погубившее три рода», «Демидов, обманувший всех, но не себя», «Отец, оказавшийся убийцей», но в самих статьях оказалось не так все и страшно.

Из газет выяснилось, что я давно подозревала безумие отца. Что обратилась за помощью к знакомому мне магу, который служил при дворе.

Я задумалась, потом решила, что Владимира Михайловича и можно считать этим знакомым.

Вместе с ним мы навестили Демидова, дабы проверить его состояние, которое как раз стало ухудшаться. Дальше дворцовый маг вызвал подмогу и безумца скрутили. Попутно — из обнаруженных улик — выяснилось, что безумие толкнуло Демидова на убийство собственного сына и обвинение в нем Юсупова, Голицына и Орлова-Давыдова.

Ни слова о княжне, Аксинье и моем расследовании. Владимир Михайлович отлично поработал. Вроде как все случайно вышло, но закончилось хорошо.

А сейчас готовился суд и освобождение несправедливо обвиненных дворян с восстановлением во всех правах.

Прекрасно.

Ну и главное — ни единого упоминания о вендетте. Мол, было и было.

Теперь бы выслушать о своей судьбе. Что там решила власть? Надеюсь, им не интересно упечь меня за решетку. Да и преступления мои не так уж и велики… Паспорт подделала. За служанку себя выдала. Верится, Юсуповы не столь мстительны, чтобы…

Юсуповы! И меня обожгло воспоминание. Николай, вбирающий в себя тень.