Видимо мое лицо от смущения сделалось совсем красным, потому как Юсупов отстранился и заверил:

— Я не тороплю с ответом, Мария Павловна, просто хочу, чтоб вы знали о серьезности моих намерений.

Развернулся и зашагал по улице, не оглядываясь. А я стояла, глядя ему вслед, и думала о тех самых намерениях. Его сиятельство имел в виду брак или покровительство? Вот и попробуй понять. Так-то Николай по положению ровня Голицыну с одним лишь различием, у него есть младший брат, который может наследовать титул, если старший в силу каких-либо причин от него откажется.

— И что он тебе такого сказал, что ты теперь свеклу цветом лица напоминаешь? — ехидно поинтересовалась Настя, подходя ко мне.

— Отчитал за то, что без охраны хожу, — вздохнула я.

Подруга покачала головой.

— Он мне волка напоминает, вроде и похож на собаку, но как глянет, сразу понимаешь, что перед тобой хищник. Только, кажется, кому-то удалось его приручить. На тебя он смотрит, словно преданный пес.

— Он Юсупов, — напомнила я, прикладывая ладонь к щекам — те все еще горели.

— И что? — пожала плечами Настя. — Именно потому, что он Юсупов, ему не важно мнение окружающих, и он с легкостью нарушает любые правила.

В этом мы с Николаем похожи. Ради своих целей мне пришлось нарушить столько правил, что и перечислять устанешь.

— Пусть нарушает, — согласилась я, — мне сейчас не до волков и собак. Сама знаешь, сколько дел.

— Знаю, — поморщилась Настя, глянув с неодобрением. Судя по выражению ее глаз она считала, что я отказываюсь от собственного счастья… Но спорить не стала.

— Поехали, а то скоро дождь пойдет, — проговорила, посмотрев на небо.

Настин дар был погодным. Ее отец умел вызывать дождь, утихомиривать грозу. Настя же могла лишь предсказывать погоду, чуя, когда та резко изменится. И я с сожалением подумала о том, сколь много пользы мог принести Настин дар крестьянам, пройди она полное обучение. Но… не сложилось.

Стоило нам выгрузиться из брички и пройти в дом, как хмурившееся небо перечеркнула ветвистая молния, шквалом пошел ветер, а скоро дождь крупными каплями застучал по крыше.

Я представила, как сяду у теплой печки, прислонившись к ней спиной. Налью себе чаю. Возьму в руки булочку с изюмом…

— А-а-а, — прорезал тишину дома истошный Федькин вопль, — отпусти, ведьма!

И я с сожалением поняла, что спокойный вечер откладывается.

Ответа Вильгельмины слышно не было, так что я пошла на голос Федьки. Кажется, кто-то решил восстать против учебы. Ожидаемо.

Воспитанников отца пытались, конечно, учить, но больше чему-то полезному, отправляя в помощники то к кузнецу, то к пасечнику, то на кухню. Грамоте тоже учили, как и счету, но Федька не был примерным учеником, а приходивший в поместье дьяк был слишком стар, чтобы заинтересовать мальчишек скучной грамотой.

Я попала к самому началу воспитательного процесса. В гостиной на первом этаже, временно выделенной под учебный класс, стояла Вильгельмина, зажав пальцами, что клещами ухо Федьки. Тот, сморщив лицо, приплясывал на месте и шипел, перебирая известные ему ругательства. Я оценила словарный запас парня, темное от бешенства лицо Вильгельмины, которая стояла молча, не выпуская ухо.

Н-да. Довел немку до белого каления.

— Фрау Вильгельмина, вам розги подать? — любезно поинтересовалась я.

— Розги? — вздрогнув, повторила моя бывшая гувернантка и перешла на немецкий: — Wozu Ruten? (Зачем розги?)

— Видите ли, фрау Вильгельмина, — мой немецкий был не так хорош, так что отвечала я по-русски, — ваш ученик привык к порке. Так что если вы хотите наказать его по-серьезному, выкручивание уха не поможет.

По мере моих слов лицо гувернантки вытягивалось все больше, она отпустила Федькино ухо, убрала руки за спину и теперь с испугом косилась на отскочившего от нее мальчишку.

— Как пороть? — заморгала Вильгельмина, и я подумала о том, что гувернантка слишком привыкла к своим воспитанницам из высшего общества, забыв о том, что простолюдинов все еще пороли, особенно мальчишек. Считалось, что без порки из пацана не вырастет нормального человека. Прадед порол, дед порол и так далее… Преемственность, чтоб ей пусто было.

Я пожала плечами. Федька стоял красный, злой, потирая пострадавшее ухо.

— Мне казалось, мы договорились, — повернулась я к нему.

Парнишка отвернулся и протестующе засопел. Разговор об его учебе у нас состоялся на обратном пути от Хозяйки. Тогда я объяснила Федьке, что теперь он живет у меня, и не просто живет, а еще учиться будет, чтобы стать настоящим камнерезом. А скоро и его дружки прибудут — отцовские воспитанники — когда мы закончим ремонт дома.

— А шо она? — спросил Федька, с вызовом дернув плечом. — Че я ученый какой, шоб столько всего учить? Шокать не смей. В носу не ковыряйся, — передразнил он Вильгельмину. — А мне, шоб камни сработать, буквы-то и не нужны.

Немка стояла, поджав губы, и тяжело переживая педагогическую неудачу. Федька совершенно не походил на ее прежних воспитанниц, рядом с которыми он смотрелся, как черт с ангелочками: колючий, резкий, независимый, но я знала, что внутри этого ребенка жило страстное любопытство, а еще любовь к красоте. Иначе не захотел бы работать с камнем.

— И ты собираешься все время на кого-то спину гнуть? — поинтересовалась я, сложив на груди руки. — Хочешь, чтоб тебя приказчик за последнюю собаку держал, да обирал каждый раз, как ты ему свои поделки носить будешь? Так я тебя не держу. Иди, горбаться. Можешь полюбопытствовать на камнерезов, которым едва тридцать стукнуло. Стариками выглядят. Глаза у них от малахитовой пыли зеленеть начали, да слепнуть, а кашель разъедать легкие. Руки из-за постоянного сидения за станком толком и не поднимаются уже. Или ты думал — это легкий труд из камня красоту выточить? Нет, труд тяжел и кропотлив, еще и опасен каменной пылью.

Федька стоял, сунув руки в карманы брюк. Насупленный, чисто выставивший колючки еж. Но слушал внимательно.

— А ежели ты на свой дар надеешься, так без науки он тебе не подчинится. Ерунда у тебя выйдет, а не магия. А в университет лишь грамотных берут, да другим языкам обученным. Или ты хочешь неучем среди студентов позориться?

Федька сердито мотнул головой. Позориться он точно не хотел.

— А Хозяйка, — вздохнула я, — не человек. И как защититься от каменной пыли она тебя не научит. Да и как работать с камнем тоже. А вот сердцем его чуять, правильный выбрать, да нужную сторону полирнуть, чтоб заиграл, как живой — это она подсказать может.

— Так что, — склонила я голову набок, — идешь в ученики к резчику или сначала наукам учиться будешь? Короткая дорога не всегда легкой и правильной выходит.

Федька оторвался от ковыряния пола носком ботинка, тяжело вздохнул и спросил:

— А зуболомательный язык обязательно учить?

— Если хочешь на заводе работать, обязательно, — кивнула я. — Немцев весьма ценят и любят приглашать инженерами, а с ними общий язык находить придется.

— Инженерами, — завороженно повторил Федька, и в мальчишеских глазах мелькнуло нечто затаенное.

— Инженер гут, — подтвердила Вильгельмина. — Но учить много.

— Да понял я уже, — процедил Федька, вытаскивая руки из кармана. Потянулся было к носу — почесать, но покосился на Вильгельмину и руку опустил.

Та без слов достала платок, протянула воспитаннику.

— Благодарствуем, — буркнул парнишка, но уже без злобы и вызова.

— И я против розг, — добавила Вильгельмина, смотря куда-то ему за спину.

— То есть вообще наказывать не будете? — осторожно поинтересовался Федька.

— Буду, — улыбнулась кончиками губ гувернантка, — но без… — она щелкнула пальцами, подбирая слово, — боли.

— Тебе не понравится, — заверила она посмурневшего Федьку, который с опаской смотрел на немку, явно подозревая ее в поедании младенцев на ужин.

— Не зли ее, она маг и серьезный, — прошептала я мальчишке, наклонившись к самому уху. Только Вильгельмина меня все равно услышала и глянула с благодарностью.