Домовой чужим на глаза показываться не стал, и краснеть за беспорядок пришлось мне.
— Ветром что ли надуло? — сокрушалась сестра милосердия, оглядывая палату, как полководец поверженное войско.
— Вот и оставляй после такого открытым окно. Больным, видите ли, свежий воздух надобен, — передразнила она кого-то. — А какой он свежий с такой пылищей-то!
— Пришлю к вам сейчас убраться, — сказала она и попросила: — Вы уж, барышня, окошко-то затворяйте.
Я заверила, что окно буду держать закрытым.
После завтрака ко мне заглянул, как всегда лучась улыбкой, Филимон Аркадьевич. Осмотрел меня. Проверил уровень жизненных сил и остался доволен.
— Уверенно идете на поправку, милейшая Мария Павловна. Если и дальше все будет хорошо, через три дня выписываем.
Потом прищурился, с подозрением оглядел палату.
Я похолодела. Неужели почуял домового?
— А знаете, Филимон Аркадьевич, у меня ночью в груди что-то тянуло.
— Да? — отвлекся на меня целитель. — А давайте вам сердечко проверим. После таких потрясений вполне возможно ослабление ритма.
Сердцем моим Филимон Аркадьевич остался доволен, но на всякий случай прописал успокоительных капель, чтобы ночью ничего не мешало спать.
— Силен, — ворчливо проговорил Прокопий, когда за целителем закрылась дверь. — Чуть не учуял, пришлось в паутину заворачиваться.
А я достала из чемодана нежно-голубую блузку, ножницы и безжалостно отрезала от нее рукава.
— Что-й то задумала? — насторожился домовой, глядя на выражение моего лица, с которым я кромсала ткань.
— А я, Прокопий Прокопьевич, не Юсуповы. Я терпеть неубранство не собираюсь.
Домовой с хлопком исчез.
Испугался что ли?
Но тут за спиной раздалось осторожное:
— А зачем его терпеть, неубранство это?
Я промолчала. Вдела нитку в иголку — швейный набор у меня с собой был в чемодане. Мало ли, что понадобится: форму подогнать, дырку зашить. В наше время женщине без швейного набора никуда.
Мерки снимать не стала. Рубашку подпоясать можно, а штаны подвязать.
И хотя к шитью я была не склонна, а тут загорелась прям. По вороту оборочку решила пустить. Рукава свободными сделать. А на груди букву «Д» вензелем вышить.
К зиме еще колпак ему свяжу. Чтоб уши не мерзли. И носки. А то босяком холодно по комнатам скакать.
— Шьешь что? — поинтересовался домовой и озадаченно шмыгнул носом. — На куклу как выходит. Для ребеночка маловато-то будет.
Я молчала. А Прокопий занервничал. Заходил по кровати, разбрасывая вокруг себя хлопья пыли. Беда с этой пылью-то! Не понимаю, как можно было так запустить домового! Правильно он от Юсуповых сбежал! Ни любви от таких хозяев, ни заботы.
А если они придут требовать его обратно? — внезапно испугалась я.
От дурного предчувствия стало нехорошо. Это раньше на Юсуповых ограничители стояли и то, они мою жизнь с легкостью портили, а теперь так и вовсе сгубить могут…
Не отдам, — решила я, оценивая наметанную рубашонку. Пусть с новым домовым уживаются, а мне этот подходит. Защитное плетение у него ловко вскрывать получается, да и остальными талантами не обижен.
Пусть Владимир Михайлович не переживает. У меня будет кому вести преступную деятельность, если в ней возникнет надобность.
— Слышь, рыжая, — задушено просипел Прокопий, — а размерчик-то как по мне будет.
— По вам, — согласилась я, — но у меня условие: пыль с себя смыть. На грязь новое надевать не положено.
— Да чтоб ты знала! — задохнулся было возмущением домовой и тут же осекся. Дернул себя за бороду. Огладил пыльную шубку и с тяжелым вздохом признал: — Твоя правда.
И исчез, а через мгновенье в уборной зашумела вода.
Я с предвкушением ждала появления Прокопия, торопливо дошивая рубашонку. А вода все текла и текла…
А потом рубашонка задергалась у меня в руках, я торопливо сделала последний стежок — закрепляя кружево на воротнике и отпустила.
Одежка исчезла, следом взвились недошитые штаны. Я не успела их даже перехватить.
Затаила дыхание, но Прокопий, словно прима театра, не торопился выходить.
Я уже поясок ему отрезала, да края обметала, а его все не было. Хотела позвать, да помощь предложить, как домовой возник на столике около букета с сиренью.
Комок из пыли стал прям, как Петрушка — с такими на ярмарках балаганный театр устраивают. Волосы отмылись и оказались русыми. Личико порозовело. Расчесанная борода вилась крупными кольцами. Даже уши и те приняли благообразный вид. А голубой наряд — широкая рубаха и такие же штаны — сидел столь ладно, что я прям залюбовалась. Хоть сейчас такую игрушку на елку вешать.
— Че молчишь-то? — встревожился домовой. — Аль не ладен я? Не по душе?
— Ну что вы, Прокопий Прокопьевич, глаз не отвести, какая красота. Жених прямо, — улыбнулась я.
— А то, — горделиво подбоченился домовой. — Был Юсуповский, теперь Демидовский. Не бойся, лиса, за мной не пропадешь!
Я боялась не пропасть с домовым, а попасть… Но главное — о пыли можно было больше не переживать.
Юсуповский дворец
— Знаешь, что сделала эта женщина?! — Феликс ворвался в спальню к старшему брату, когда тот завязывал шейный платок на рубашке. Сегодня было много дел, и отец требовал присутствие Николая на встречах.
Как ни упрашивала мать вернувшегося из заключения главу семейства отдохнуть, тот был непреклонен. Даже вызванный целитель не смог заставить бледного, отощавшего князя передумать.
— Устал я отдыхать, — нежно поцеловал он жену в лоб, — обо всем на свете в камере передумал. Хочу действовать.
И Николай с радостным предвкушением ждал этой суеты: гостей, встреч, банкетов. Главное — отец дома, а их имя очищено от гнусного обвинения. С остальным они справятся.
Он уже отправил благодарственное письмо великой княжне, оставшееся, впрочем, без ответа. Что же… Ответа Николай и не ждал. Для всех участие в деле Ольги Николаевны было тайной.
— И что же она натворила? — спросил Николай с досадой — узел вышел косым и кривым, словно его хозяин успел хорошенько набраться шампанским.
— Эта Демидова… — в голосе брата снова мешались восторг и злость, — украла нашего домового!
Феликс подошел и принялся ловко перевязывать платок на шее брата.
— Ты уверен? — вздернул брови Николай, припоминая угрозу Прокопия Прокопьевича последовать за Аксиньей, если та уйдет. Но тогда он счел угрозу пустой…
— Уверен ли я? — ядовито поинтересовался Феликс и крикнул в пустоту: — Выходи, мелочь пузатая! Давай, показывайся, пока я не пошел и черной плесенью все углы в доме не зарастил.
Николай обвел внимательным взглядом комнату, но та была пустой. Феликс тоже это заметил, и лицо его побелело — первый признак гнева, за которым обычно следовала гроза.
И тут сверху упало что-то зелено-черное. Причем «удачно» так — прямо на плечо брату, растекшись уродливым пятном по пиджаку. Феликс не дернулся, наоборот, застыл, часто дыша. И Николай вспомнил о болезненном пристрастии младшего к чистоте.
— Скажи мне, что это не то, о чем я думаю? — придушенно спросил Феликс.
Николай глянул оценивающе, принюхался и пожал плечами:
— Выглядит, как голубиный помет, пахнет, как голубиный помет, но…
— Достаточно, — выставил руку Феликс, останавливая его. Сглотнул. Задрал голову и прошипел что-то неразборчивое. На Николая дохнуло знакомым холодом.
— Ой, не надо, батюшка! — с писком сверху свалился комок пыли. Был он и правда помельче Прокопия Прокопьевича, да и голосом потоньше.
— Раньше думать нужно было, — зарычал Феликс, и комок затрясся, разбрасывая вокруг себя пыль.
— Батюшка велел вас в строгости держать. Сказал, вы силы своей не разумеете. Что дашь вам свободы, потом замаешься пыль на себя собирать, — затараторил домовенок, передумав бояться и в конце шумно шмыгнув носом.
Феликса перекосило. Он открыл было рот и закрыл, не найдя нужных слов. В блеклых глазах мелькнуло бешенство, и Николай поспешил вмешаться, пока они не лишились домового.