Домовой чужим на глаза показываться не стал, и краснеть за беспорядок пришлось мне.

— Ветром что ли надуло? — сокрушалась сестра милосердия, оглядывая палату, как полководец поверженное войско.

— Вот и оставляй после такого открытым окно. Больным, видите ли, свежий воздух надобен, — передразнила она кого-то. — А какой он свежий с такой пылищей-то!

— Пришлю к вам сейчас убраться, — сказала она и попросила: — Вы уж, барышня, окошко-то затворяйте.

Я заверила, что окно буду держать закрытым.

После завтрака ко мне заглянул, как всегда лучась улыбкой, Филимон Аркадьевич. Осмотрел меня. Проверил уровень жизненных сил и остался доволен.

— Уверенно идете на поправку, милейшая Мария Павловна. Если и дальше все будет хорошо, через три дня выписываем.

Потом прищурился, с подозрением оглядел палату.

Я похолодела. Неужели почуял домового?

— А знаете, Филимон Аркадьевич, у меня ночью в груди что-то тянуло.

— Да? — отвлекся на меня целитель. — А давайте вам сердечко проверим. После таких потрясений вполне возможно ослабление ритма.

Сердцем моим Филимон Аркадьевич остался доволен, но на всякий случай прописал успокоительных капель, чтобы ночью ничего не мешало спать.

— Силен, — ворчливо проговорил Прокопий, когда за целителем закрылась дверь. — Чуть не учуял, пришлось в паутину заворачиваться.

А я достала из чемодана нежно-голубую блузку, ножницы и безжалостно отрезала от нее рукава.

— Что-й то задумала? — насторожился домовой, глядя на выражение моего лица, с которым я кромсала ткань.

— А я, Прокопий Прокопьевич, не Юсуповы. Я терпеть неубранство не собираюсь.

Домовой с хлопком исчез.

Испугался что ли?

Но тут за спиной раздалось осторожное:

— А зачем его терпеть, неубранство это?

Я промолчала. Вдела нитку в иголку — швейный набор у меня с собой был в чемодане. Мало ли, что понадобится: форму подогнать, дырку зашить. В наше время женщине без швейного набора никуда.

Мерки снимать не стала. Рубашку подпоясать можно, а штаны подвязать.

И хотя к шитью я была не склонна, а тут загорелась прям. По вороту оборочку решила пустить. Рукава свободными сделать. А на груди букву «Д» вензелем вышить.

К зиме еще колпак ему свяжу. Чтоб уши не мерзли. И носки. А то босяком холодно по комнатам скакать.

— Шьешь что? — поинтересовался домовой и озадаченно шмыгнул носом. — На куклу как выходит. Для ребеночка маловато-то будет.

Я молчала. А Прокопий занервничал. Заходил по кровати, разбрасывая вокруг себя хлопья пыли. Беда с этой пылью-то! Не понимаю, как можно было так запустить домового! Правильно он от Юсуповых сбежал! Ни любви от таких хозяев, ни заботы.

А если они придут требовать его обратно? — внезапно испугалась я.

От дурного предчувствия стало нехорошо. Это раньше на Юсуповых ограничители стояли и то, они мою жизнь с легкостью портили, а теперь так и вовсе сгубить могут…

Не отдам, — решила я, оценивая наметанную рубашонку. Пусть с новым домовым уживаются, а мне этот подходит. Защитное плетение у него ловко вскрывать получается, да и остальными талантами не обижен.

Пусть Владимир Михайлович не переживает. У меня будет кому вести преступную деятельность, если в ней возникнет надобность.

— Слышь, рыжая, — задушено просипел Прокопий, — а размерчик-то как по мне будет.

— По вам, — согласилась я, — но у меня условие: пыль с себя смыть. На грязь новое надевать не положено.

— Да чтоб ты знала! — задохнулся было возмущением домовой и тут же осекся. Дернул себя за бороду. Огладил пыльную шубку и с тяжелым вздохом признал: — Твоя правда.

И исчез, а через мгновенье в уборной зашумела вода.

Я с предвкушением ждала появления Прокопия, торопливо дошивая рубашонку. А вода все текла и текла…

А потом рубашонка задергалась у меня в руках, я торопливо сделала последний стежок — закрепляя кружево на воротнике и отпустила.

Одежка исчезла, следом взвились недошитые штаны. Я не успела их даже перехватить.

Затаила дыхание, но Прокопий, словно прима театра, не торопился выходить.

Я уже поясок ему отрезала, да края обметала, а его все не было. Хотела позвать, да помощь предложить, как домовой возник на столике около букета с сиренью.

Комок из пыли стал прям, как Петрушка — с такими на ярмарках балаганный театр устраивают. Волосы отмылись и оказались русыми. Личико порозовело. Расчесанная борода вилась крупными кольцами. Даже уши и те приняли благообразный вид. А голубой наряд — широкая рубаха и такие же штаны — сидел столь ладно, что я прям залюбовалась. Хоть сейчас такую игрушку на елку вешать.

— Че молчишь-то? — встревожился домовой. — Аль не ладен я? Не по душе?

— Ну что вы, Прокопий Прокопьевич, глаз не отвести, какая красота. Жених прямо, — улыбнулась я.

— А то, — горделиво подбоченился домовой. — Был Юсуповский, теперь Демидовский. Не бойся, лиса, за мной не пропадешь!

Я боялась не пропасть с домовым, а попасть… Но главное — о пыли можно было больше не переживать.

Юсуповский дворец

— Знаешь, что сделала эта женщина?! — Феликс ворвался в спальню к старшему брату, когда тот завязывал шейный платок на рубашке. Сегодня было много дел, и отец требовал присутствие Николая на встречах.

Как ни упрашивала мать вернувшегося из заключения главу семейства отдохнуть, тот был непреклонен. Даже вызванный целитель не смог заставить бледного, отощавшего князя передумать.

— Устал я отдыхать, — нежно поцеловал он жену в лоб, — обо всем на свете в камере передумал. Хочу действовать.

И Николай с радостным предвкушением ждал этой суеты: гостей, встреч, банкетов. Главное — отец дома, а их имя очищено от гнусного обвинения. С остальным они справятся.

Он уже отправил благодарственное письмо великой княжне, оставшееся, впрочем, без ответа. Что же… Ответа Николай и не ждал. Для всех участие в деле Ольги Николаевны было тайной.

— И что же она натворила? — спросил Николай с досадой — узел вышел косым и кривым, словно его хозяин успел хорошенько набраться шампанским.

— Эта Демидова… — в голосе брата снова мешались восторг и злость, — украла нашего домового!

Феликс подошел и принялся ловко перевязывать платок на шее брата.

— Ты уверен? — вздернул брови Николай, припоминая угрозу Прокопия Прокопьевича последовать за Аксиньей, если та уйдет. Но тогда он счел угрозу пустой…

— Уверен ли я? — ядовито поинтересовался Феликс и крикнул в пустоту: — Выходи, мелочь пузатая! Давай, показывайся, пока я не пошел и черной плесенью все углы в доме не зарастил.

Николай обвел внимательным взглядом комнату, но та была пустой. Феликс тоже это заметил, и лицо его побелело — первый признак гнева, за которым обычно следовала гроза.

И тут сверху упало что-то зелено-черное. Причем «удачно» так — прямо на плечо брату, растекшись уродливым пятном по пиджаку. Феликс не дернулся, наоборот, застыл, часто дыша. И Николай вспомнил о болезненном пристрастии младшего к чистоте.

— Скажи мне, что это не то, о чем я думаю? — придушенно спросил Феликс.

Николай глянул оценивающе, принюхался и пожал плечами:

— Выглядит, как голубиный помет, пахнет, как голубиный помет, но…

— Достаточно, — выставил руку Феликс, останавливая его. Сглотнул. Задрал голову и прошипел что-то неразборчивое. На Николая дохнуло знакомым холодом.

— Ой, не надо, батюшка! — с писком сверху свалился комок пыли. Был он и правда помельче Прокопия Прокопьевича, да и голосом потоньше.

— Раньше думать нужно было, — зарычал Феликс, и комок затрясся, разбрасывая вокруг себя пыль.

— Батюшка велел вас в строгости держать. Сказал, вы силы своей не разумеете. Что дашь вам свободы, потом замаешься пыль на себя собирать, — затараторил домовенок, передумав бояться и в конце шумно шмыгнув носом.

Феликса перекосило. Он открыл было рот и закрыл, не найдя нужных слов. В блеклых глазах мелькнуло бешенство, и Николай поспешил вмешаться, пока они не лишились домового.