Инадзума вышел на песок. Остановился напротив меня, поправил узел на высоком хвосте и церемонно поклонился — без тени уважения, разумеется. Просто потомок самураев даже оскорбления заворачивал в красивую обертку.

Я поклонилась в ответ — нарочито глубже, чем требовалось, комично взмахнув руками. На трибунах засмеялись.

— Все такая же, — процедил Инадзума. — Превращаешь в балаган все, к чему прикасаешься.

— И ты все такой же. Приходишь в балаган с похоронной рожей!

Ударил гонг. Инадзума сорвался с места. Первый разряд прошел справа, второй взорвал песок… у моей ноги. Я легким движением уклонилась, развернулась на носке и вскинула руки, предлагая зрителям полюбоваться нами. Трибуны одобрительно загудели.

— Кривляйся, пока можешь, — бросил Инадзума.

— Завидовать дурно! Но тебя тоже заметят. Если начнешь попадать.

Он метнул молнию с обеих рук. Я пригнулась, пропуская бело-голубую вспышку над головой, и ответила коротким эфирным импульсом. Инадзума отбил его предплечьем, но я пока и не стремилась ранить его: зрителям нравился обмен ударами, особенно если каждый следующий выглядел опаснее предыдущего.

Инадзума приблизился снова, холодный и собранный — корпус прямой, подбородок опущен, движения скупы. Он атаковал внезапно, без замаха. Я отвела первый удар, от второго уклонилась и тут же отскочила в сторону: молнии потомка самураев были опасны даже при скользящем касании. Искры стекали с его пальцев, с сухим треском прыгали по песку. Я не задерживалась на месте, кружила вокруг противника, заставляя поворачиваться вслед за мной.

Инадзума резко выбросил руку. Разряд ударил туда, где я стояла мгновение назад, а я проскользнула мимо и хлопнула его ладонью по плечу — легко, почти дружески. На трибунах снова засмеялись. Он развернулся, но я уже была далеко и отправляла воздушный поцелуй зрителям.

Вот теперь японец разозлился по-настоящему! Следующая молния заставила меня броситься на песок. Инадзума не дал подняться: рванул следом, рассчитывая прижать меня к земле, но я перекатилась ему под ноги и толкнула в колено. Он пошатнулся. Я отправила импульс в грудь, однако Инадзума успел скрестить руки и устоял, прочертив пятками две глубокие борозды.

Мы замерли друг напротив друга. Он — окруженный всполохами, с эффектно выбившейся из хвоста черной прядью. Я — на одном колене, с вытянутой рукой. Для зрителей получилась отличная картинка, и я хотела задержать ее на на пару секунд.

Инадзума не позволил. Он рубанул ладонью сверху вниз. Молния вспорола воздух. Я кувыркнулась в сторону, вскочила и ответила веером мелких импульсов. Он отбил их эфирным щитом и двинулся вперед — неотвратимый, словно пердеж после бобовой каши.

Я отступала, подбрасывая ему один импульс за другим. Инадзума уверенно их разбивал, с каждым шагом все более горделиво распрямляя плечи. Он уже решил, что загнал меня. Зрители тоже начали это подозревать, и гул на трибунах изменился: теперь они искренне за меня переживали.

Что мне и требовалось! Грозный потомок самураев шел на решающий удар, его противница отступала, будто не зная, как спастись. Впервые трибуны принялись скандировать его имя… непростое имечко для грузчиков Касабланки, между прочим! Нет, вот же предатели — они здесь, чтобы любить меня!

Я врезалась спиной в барьер и сделала удивленное лицо, словно только сейчас его заметила. Инадзума усмехнулся и поднял руку. Вдоль пальцев побежали голубые нити, переплелись на запястье и собрались в ослепительный сгусток.

Я ударила эфирным импульсом в песок. Между нами взметнулась плотная стена пыли. Инадзума выпустил молнию почти вслепую, и разряд эффектно разбился о мой щит. Я отскочила от барьера, прихватила противника за рукав и помогла продолжить его же движение. Он врезался ладонями в ограждение, а я пнула его под колено. Японец вскочил и сразу атаковал снова — мощно, яростно, вкладывая всю силу. Молнии вспыхнули вокруг обеих рук. Я отступила еще на шаг, заставляя его тянуться следом.

Вот теперь он забыл о защите, а я быстро просканировала эфиром его тело, нащупала напряжение в опорной ноге и ударила под колено. Нога подломилась, но Инадзума по инерции продолжил движение. Второй удар я направила в плечо, добавляя его собственной скорости.

Он пролетел мимо меня и рухнул на песок. Тут же попытался подняться…. упрямый потомок самураев. Я обернулась и направила в него ладонь. Эфира оставалось немного, но на последний удар хватило бы. Он это понял. Замер на одном колене, тяжело дыша, глядя на меня снизу вверх. Черные глаза горели от ненависти. Браслет японца вспыхнул красным.

Я развернулась к трибунам и вскинула обе руки.

— Порт Касабланки! — прокричала я, и мой голос не тонул в неистовом реве зрителей, а как будто усиливался им. — Это для тебя! Для всех, кто трудится в порту! Мы — сила! Вы — молодцы! Мы их всех порвем!

— Ну, значит, дамочка и так ко мне подкатывает, и эдак. То ножкой вильнет, то сиську выставит как бы, ять, невзначай, — вдохновенно рассказывал Тарик. Одновременно он пальцами макал кусок рыбы в соусницу, напрочь игнорируя широкий ассортимент серебряных столовых приборов. — А потом такая говорит: «Быть может, Громобой, желаешь осмотреть мою коллекцию арагонских ковров? Она в особняке, тут, совсем рядом». Ну, я ей и отвечаю: «Не хочу вас обидеть, ледичка, но в коврах я не копенгаген. А вот ежели потрахаться — это завсегда. Это мы могем, тут мы борозды не испортим».

— И как отреагировала дамочка? — спросил Юсуф, салфеткой стирая с рукава пятно соуса, разбрызганного Тариком.

— Обрадовалась, будто я ей этот особняк только что подарил, — ухмыльнулся Тарик. — Сразу почесала туда, да еще оглядывается: мол, не отстал ли я, не потерялся. Ну, я к ней руки потянул, чтоб за задницу ухватить. Там жопень что надо — мясистая, сочная. А дамочка: «Ах, нет, только не здесь, не на улице!» Ну ладно, так даже интереснее стало. Приходим, значится, в особняк. Там и правда все в этих коврах, и слуг полно — в каждом углу, наверное, человек по пятьдесят сидит. Она меня тащит в спальню, а лапы распускать не дает. Сует какую-то бумагу и говорит: напиши, мол, расписку, что не против этого, как его, ска… физического контакта.

— Не против чего? — переспросила я.

— Ну, чтоб Арена ее потом не засудила за физический контакт с гладиатором.

— И ты написал? — спросил Юсуф.

Тарик пожал могучими плечами:

— А чего бы не написать? Дамочка-то что надо, в самом соку.

Действительно, я припомнила, что прикасаться к гладиаторам без их разрешения строго запрещалось. Вот дама и решила обезопасить себя от возможных юридических последствий. Весьма предусмотрительно. Получается, своего нового приятеля Харгула я вполне могла бы засудить. Отжать у него все имущество — старые джинсы и пару поношенных ботинок.

Тарик продолжал взахлеб рассказывать:

— Только я подпись поставил, она сразу прыг к моему ремню и давай расстегивать. А потом как набросилась на…

— Хватит! Довольно! — в один голос заорали мы с Юсуфом. — Дальше можно без подробностей. Мы как-нибудь переживем, честно!

Даже Ахад оторвался от своего куска парной баранины и фыркнул. Хотя вот казалось бы, ему-то что?

— Ну, как знаете, — Тарик обиженно засопел. — Вечно забываю, что вы, люди, зачем-то делаете вид, будто вам совсем не интересно про трах-перетрах. Не знаю, кого вы пытаетесь обмануть, вот честно. А дамочка, между прочим, огонь. Такое вытворяла!

— Верим, представляем, завидуем до усрачки, — поспешно заверила я. — Просто давай без подробностей.

Тарик скривился и утешился здоровенным куском седла барашка, запеченного в ароматных травах.

Уруки действительно очень спокойно относятся к тем сторонам жизни, о которых представители других рас предпочитают помалкивать. Дай Тарику волю — и он расскажет о проведенной с горячей магрибинкой ночи в таких же подробностях, в каких я только что пересказывала приятелям бой с Инадзумой.

Нет, конечно, и то и другое — взаимодействие тел, если вдуматься. Но приличия ведь зачем-то существуют. Вернее, лицемерие. У лицемерия определенно есть свои преимущества.