Преподавательница посмотрела на меня с интересом:

— А с чем связана столь насущная необходимость, если уж пользоваться нашей аллегорией, покинуть аудиторию?

Я смешалась. Как тут ответишь? Это связано с обстоятельствами, которых я точно не имею права никому поверять, да и сама, признаться, пока не до конца их осознала.

Мне просто не нравится то, что я делаю в Касабланке, но хотя отказать Тайному Приказу прямо я не могу, должно же быть еще какое-то решение…

— Чем вас не устраивают дневная или вечерняя Арена, Русская Борзая? — продолжала расспрашивать преподавательница.

Я изумилась:

— Вы знаете, кто я на самом деле?

В университет я поступила под именем, которое значилось в моих поддельных документах гражданки Балканской Федерации.

— Разумеется, знаю. Я видела вас в женском спортивном клубе, хоть у вас тогда не нашлось времени на беседу. Кстати, почему?

Я растерялась. Мне меньше всего могло прийти в голову, что эта уверенная в себе преподавательница посещает занятия для женщин, оказавшихся в сложной жизненной ситуации.

— Потому что я, честно говоря, не знаю, что им… что вам сказать. У меня практически нет опыта, который может быть для вас полезен. Я очень уважаю Айше и то, что она делает, но не знаю, чем могу поделиться с вами, какие решения подсказать…

Если честно, я, наверное, вообще плохо понимаю женщин. Никогда не рассуждала в таком ключе, что быть женщиной — это что-то прям такое особенное.

— Любой опыт полезен, — ответила госпожа Хатиб. — Ни у кого нет готовых решений, но, как знать, может быть, мы способны найти их вместе. Давайте договоримся так: вы найдете время в своем плотном графике и посетите женский клуб, чтобы поговорить с его участницами. А я сейчас расскажу вам то, что мне известно о, скажем так, мифе Ночной Арены.

— Мифе?

— Да.

— Разумеется, я согласна. Я обязательно приду в женский клуб. Благодарю вас. Так вы полагаете, что Ночная Арена — миф?

— В том числе. Вам известно, что такое Касабланка?

— В первую очередь — порт.

— Смотрите на вещи шире. Касабланка, хоть тогда и называлась иначе, с древних времен была одним из крупнейших перекрестков Тверди. Здесь сходятся морские и сухопутные пути, соединяющие Европу, Африку и Азию. Сталкиваются военные и торговые интересы множества народов и разумных рас. А любой перекресток образует своего рода аномалию.

— Аномалию? — растерялась я. — Но разве здесь, прямо в городе, есть Хтонь?

В аномалиях я бывала много раз и полагала, что хотя каждая из них уникальна и неповторима, в общих чертах я понимаю, что там к чему. Монстры, хабар, удачливые и не очень сталкеры, легендарные Хранители, в конце концов. Обо всем этом ходили самые разнообразные слухи, а изучением явлений этого плана занимались целые научные институты.

Однако кое-что у всех аномалий было общим. Например, разумный не мог находиться на их территории длительное время, не изменившись необратимо. Кроме разве что нулевок, но я маг, это точно не мой случай.

А на Арене Касабланки — вернее, в прилегающих к ней помещениях — я благополучно провела уже почти полтора года, и ничего настолько особенного со мной не произошло. Здесь не было никаких монстров, если, конечно, не считать монстрами нас самих.

— Я сказала «своего рода аномалию», — недовольно поправила преподавательница. — Например, это может быть мерцающая аномалия со спорадически возникающей активностью. Всякий перекресток — место особое, даже если это всего-навсего пересечение сельских трактов. Во многих культурах на перекрестках приносят жертвы, иногда — разумных. У Арены Касабланки долгая история.

— Так то, что сейчас Арена стала обычным коммерческим предприятием — это некая профанация, искажение изначального замысла?

Преподавательница усмехнулась:

— Сразу видно, что вы выросли в христианской культуре. В ней деньги считаются низменной материей, а духовные явления — высокой. Здесь, в Африке, такого разделения нет. Деньги — это чья-то жизнь, чья-то судьба, чья-то кровь. И то, что Арена работает как способ извлечения прибыли, никоим образом не умаляет ее сакрального значения. Тем не менее в древности это значение было… более буквальным.

— Я много раз слышала, что гладиатор — это одновременно раб и воплощение божества, — сказала я. — Но, признаться, не могу понять, что это означает на практике.

— Что делает человека рабом? — спросила преподавательница философии.

— То, что он принадлежит хозяину.

— Это необходимое условие, но недостаточное. Каждый из когда-либо живших разумных чему-то или кому-то принадлежит. Мы принадлежим своим странам, своим семьям, своим сообществам, своим работодателям, своим кумирам, наконец — своим страстям, страхам и заблуждениям. Так в чем все-таки разница между теми, кого принято называть свободными, и рабами?

Я задумалась.

— Мы все принадлежим множеству различных сущностей, — медленно повторила я, — и они постоянно между собой конфликтуют. А у раба нет этого конфликта. Раб принадлежит хозяину — и только хозяину.

— Верно, — сказала госпожа Хатиб. — Каждый из гладиаторов и сейчас отчасти принадлежит Арене, но одновременно и многому другому. Потому ваше служение древнему перекрестку — а Арена построена на месте самого значимого из них — в значительной мере символическое. Да, гладиаторы связаны договором, но он оставляет вам много свободы. Да, вы купаетесь в восторге публики, но до статуса воплощенного божества, мягко говоря, не дотягиваете. И только те, кто готов слиться с Ареной, отдать себя ей полностью и больше не принадлежать ничему другому, попадают на тот пласт, который иногда называют Ночной Ареной. Проще говоря, проваливаются в аномалию.

— Оттуда можно вернуться? Или… там обязательно умереть?

— Этого я не знаю. Не думаю, однако, что кто-то может дать ясный ответ на этот вопрос. Полагаю, на Ночную Арену можно попасть только в том состоянии, когда для тебя уже не имеет ни малейшего значения, останешься ли ты в живых и вернешься ли обратно. Быть может, именно это способно сделать смертного воплощением божества. А может, и нет. Все попытки рассуждать о подобных материях неизбежно оказываются профанацией, недостойной философа. — Госпожа Хатиб ясно дала понять, что разговор окончен. — Жду вас на следующем занятии.

Работа в составе Десятки, на разогреве у чемпионов, особой сложности для меня не представляла. Я уже несколько раз эффектно намокала в поединке с Водоворотом, среди товарищей более известным как Большой Шланг. Заученными комбинациями щитов и импульсов отражала снаряды телекинетиков. Изящно двигалась среди иллюзий Апреля, благо разбитый нос кое-чему его научил — вытаскивать из моего подсознания страхи он больше не пытался.

Единственным по-настоящему опасным противником в Десятке оставалась для меня Кримсон. Но именно с ней меня почему-то не ставили в пару ни разу, хотя это дало бы отличный повод вывести на публику Ахада. Пока он участвовал только в «волчатниках» и в боях с монстрами. Все действительно серьезные для меня соперники вошли в Семерку и блистали перед зачарованными зрителями уже после того, как я отрабатывала свою часть. Поэтому до сих пор я не проиграла ни одного поединка.

Куда сильнее меня волновало, что от Илюхи так и не было никакой весточки. Конечно, он предупредил, что вернется через год, из которого прошло чуть больше половины, но я понимала: он назвал максимальный срок. Если бы его миссия продвигалась успешно, она могла закончиться раньше — но этого не происходило. Быть может, если бы я совсем ничего не знала о том, где он и чем занят, было бы легче. Однако мне не давало покоя, что Хаким ибн Аббас упомянул Азанию. Возможно, он сделал это специально, чтобы вывести меня из равновесия и создать впечатление, будто ему что-то известно о судьбе моего мужа. На всякий случай я раз за разом перечитывала все, что только можно найти в Сети об Азании, и дважды в день проверяла, есть ли новости.