Я не знала, какой из этих вариантов осуществился в той реальности, из которой я пришла на Ночную Арену. А здесь, на перекрестке, они были равновластны. И я выбрала то ответвление, на котором Илюха дышал. Заставила реальность пойти этой дорогой.

Когда я поднялась с колен, оставив на песке отпечатки ладоней, то твердо знала: все случилось именно так. Илюха был тяжело ранен, но остался жив, и его вынесли с поля боя. Я никогда не узнаю, произошло это благодаря моему вмешательству или… так оно и было. Теперь оно просто так и было.

Я подняла лицо и поняла, что зрители все еще на трибунах. Похоже, то, что я сейчас сделала — если сделала — тоже было частью представления.

Ладно, мне не жалко. Не знаю, откуда эти зрители приходят на трибуны Ночной Арены, но там, должно быть, скучно и одиноко.

— Мы видели твой бой, — раздался голос отовсюду сразу. — Ночная Арена забирает тебя себе. Ты будешь приходить на перекресток в эту ночь каждый год и биться для нас. Однажды ты здесь умрешь.

— Однажды? — повторила я. — Здесь? Это же значит… значит, что… я нигде больше не смогу умереть?

— Перекресток хранит свое.

Мне почудилось, что в голосе прорезалось что-то вроде усмешки, и это придало мне окаянства. Предполагается, что в таких местах ты должен понимать все сам — или нахрена вообще лезешь со свиным рылом в калашный ряд, то есть с человеческим мозгом в воплощения божества? Но я все-таки спросила:

— А… что это вообще значит — принадлежать перекрестку?

— Это значит — не принадлежать ничему больше. У тебя было множество ментальных прошивок, как и у любого разумного. Мы оставили только то, что шло изнутри. Теперь иди. Возвращайся через с год с новым представлением для нас. Мы будем ждать.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Вместо низкого, покрытого простой побелкой потолка комнаты в гладиаторской казарме надо мной нависала изящная лепнина.

А, ну да, я же теперь чемпион и живу в покоях для звезд. Вот уже три недели дрыхну на этом необъятном ложе, на шелковых простынях, в аромате свежих цветов — их заменяют каждый день.

Получается, я просто проснулась у себя, в своей постели, даже в своей шелковой пижаме. Вот только Ахад не сопит рядом… А, ну да, сегодня он еще ночует в медицинском блоке, хотя уговорить его на это было непросто. Завтра его уже обещали выпустить.

Я осторожно пошевелила руками и ногами, потом приподнялась и ощупала себя. Ничего — ни малейшего следа травм, полученных на Ночной Арене. Ни порезов, ни синяков, ни ноющей боли под ребрами. Даже резерв был восхитительно полон. А ведь в меня прилетело бессчетное множество ледяных осколков, да и от безумных прыжком по ледяным колоннам должны были остаться ушибы, это как минимум.

Как они там сказали? «Перекресток хранит свое». Все было устроено так, чтобы я могла сделать вид, будто ничего не произошло. Перед окружающими — это понятно, но даже и перед самой собой я могу притвориться, будто не было никакой Ночной Арены. Будто мне просто приснился чудной сон.

Только я знала: все случившееся было реальнее, чем многое из того, что люди привыкли называть реальностью. Наверное, именно поэтому все знали о Ночной Арене, но никто никогда не говорил. Нет, не потому, что перекресток этого требовал — тамошним обитателям нет дела до того, что болтают о них под солнцем. Просто… ну как бы это звучало? «Вчера мы находились в некоторой версии реальности — той, где события сложились определенным образом. А ночью я перевела нас в другую. Теперь солнце всходит на востоке». Звучит глупо, правда? «Воплощение божества» — еще глупее. Напыщенная формулировка, придуманная теми, кому непременно нужно дать имя тому, чего они не понимают.

Ничего особенно божественного во мне не появилось. Я просто… на короткий миг смогла воспринимать пространство и время иначе. Видеть не единственную дорогу, а множество пересекающихся и разбегающихся тропинок. И я могу… нет, не управлять ими, но в некоторых точках между ними перемещаться.

Не всегда, конечно. Только там, на перекрестке. Это не награда гладиатору за удачное выступление, просто… Ночная Арена забирает тебя из обычных пространства и времени, и если твой бой трогает сердца зрителей, ты можешь немного задержаться там, где возможно все.

Значит, перекресток снова призовет меня через год.

Я прислушалась к этим словам, позволила им улечься внутри. Через год — это хорошо. За год можно выносить ребенка. А дети у меня теперь точно будут! Потому что я знаю: мой муж жив. Не имеет значения, что говорил Тургенев. Ему могли наврать, передать неверные сведения. Или… он сам навешал мне лапши на уши из каких-то своих тактических соображений. Что, он пожалел бы меня, ему бы совесть не позволила? Да моргота с два. Нет у особистов совести.

Это неважно все. Важно, что Илюха жив. Другой вопрос — сумеет ли он вернуться самостоятельно. И если сумеет, то когда. Через месяц? Через год? Через десять лет?

Почему я не смогла выбрать вариант, в котором его вообще не ранили? Наверное, потому, что такого развития событий просто не существовало. Раз уж там, в Азании, намечалась драка, Илюха не мог в нее не полезть, такова уж его природа. Он мог знать, что в этом бою ему не победить, но отсиживаться в кустах… не его это.

Вот чем ограничено бессчетное множество вероятностей — нашей природой.

Значит, я поеду к нему сама. Не стану мириться с тем, что его нет рядом! Такова уж моя природа.

И еще… перекресток ждет меня через год — значит ли это, что на ближайший год я бессмертна? Чуть подумав, я решила, что проверять не стоит. Может, эти мистические зрители так сильно хотят увидеть следующее представление, что в некий отчаянный момент и прикроют мою тощую задницу. Но злоупотреблять чудом точно не стоит. С его хранителей станется уложить меня на годик в кому, чтобы разбудить к назначенному заранее бою — и там уже прикончить. Как говаривал Человек Иисус, «не искушай высшие силы всуе».

Я села в постели. Шелковая ткань прохладно скользнула по коже. На маленьком столике у изголовья стояла серебряная чаша с водой; на ее стенках выступили прозрачные капельки. Я взяла чашу обеими руками и выпила почти половину.

Удобно, черт возьми, когда кто-то заранее думает обо всех подобных мелочах!

За окнами уже просыпался город. Где-то далеко гудел порт. Из сада доносились сонные голоса слуг и щелканье садовых ножниц. Мир продолжал жить так, словно минувшей ночью ничего не случилось.

Так. Кажется, физически Ночная Арена на меня не повлияла. Даже наоборот: тело восстановили полностью, резерв наполнили, новые повреждения залечили — причем старые шрамики бережно сохранили.

Но они говорили еще о чем-то. О чем-то важном. Я нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

Ментальные прошивки. Они сказали, что их больше нет.

Что вообще это значит? Какие еще к Морготу прошивки? Не было у меня никаких ментальных прошивок! Ну, то есть одна, конечно, была — абсолютная лояльность к Грозным. Она в Государстве Российском имелась у всех. Правда, на магах должна была работать слабее — во всяком случае, я всегда надеялась, что это так. Такие темы вообще никто никогда не обсуждает… прямо как здесь — Ночную Арену.

С другой стороны… Я ведь лично разговаривала с царем-батюшкой. До этой встречи я иногда мысленно называла его старым чудаком, а после — вдруг почему-то перестала. И не сомневалась в том, что должна работать на Тайный приказ. Вроде как думала, что могу отказаться, но всегда находились очень убедительные причины не делать этого.

А ведь до личной встречи с царем было не так. Лешуконский в ночь после свадьбы говорил мне, что Грозные — трусливые подонки, которые промывают населению мозги и держат огромную страну в полной зависимости от себя. Я тогда не соглашалась, но… по крайней мере слышала его. А потом как-то незаметно приняла, что Государство не может существовать без порядка. Власть должна быть сильной. Людям необходима защита. А монарху, управляющему такой громадиной, приходится принимать решения, которых обычный человек все равно не поймет.