— На кону большие деньги, — продолжал давить Тургенев. — Важные для Государства торговые и политические сделки, влияние на порт Касабланки. Это инструмент давления на всех наших уважаемых союзников.

Я подумала, что будь Тургенев снага, он сказал бы «уважаемых врот союзников». Впрочем, он передал интонацией нечто подобное.

— А что касается лично тебя, Гая… Ты же знаешь — я на твоей стороне. Я сделал все, чтобы история с неявкой на последнее испытание в школе никак тебе не повредила. Теперь от твоих успехов в этом задании зависит твое помилование. Ты должна это понимать.

— Я понимаю, — механическим голосом ответила я. — Роман Дмитриевич, а есть новости о… вы знаете, о ком.

Тургенев помолчал пару секунд.

— Новостей нет, — жестко ответил он.

— Я поняла.

И нажала отбой.

Пауза, которую Тургенев выдержал перед ответом, мне чертовски не понравилась. Впрочем, мне вообще все это чертовски не нравилось.

В следующие два дня боев в моем расписании не значилось, а занятия в университете можно и пропустить — прости, мастер Олави. Хотя начало стачки в случае невыполнения требований было запланировано только на вечер, мы с Ахадом болтались на седьмом причале с самого утра. Прощай, семинар по нейрофизиологии…

Практической пользы от меня здесь не было. Каждый из портовых работников знал свое дело, поэтому я просто наблюдала.

Порт Касабланки жил своей обычной шумной жизнью. Над причалами с металлическим скрежетом ползли портальные краны, погрузчики сновали между штабелями контейнеров, а тяжелые платформы выкатывали из трюмов очередные грузы. Непрерывно гудели двигатели, лязгали сцепления, перекликались сигнальщики. Даже ветер, налетавший со стороны океана, не мог разогнать висевший над портом гул.

Почти все снага — как из бригады Страйка, так и из других — носили теперь дреды, да еще красили их дешевой краской, пачкавшей одежду. Они больше не прибухивали на смене и, кажется, даже курить стали меньше. Когда они смотрели на своего вождя или хотя бы в его сторону, на их лица словно ложился отблеск какого-то невидимого для остальных света. В них не было ни угодливости, ни раболепия, только чистый восторг — радость разумных, которые наконец обрели смысл и цель, избавились от неопределенности, одиночества и ощущения, будто они ни на что не влияют и ничего не значат в этом мире. Избавились от свободы, если так вдуматься.

Впрочем, кажется, я не так уж сильно от них отличалась.

Бригада Страйка заступила в полдень и должна была отработать двенадцатичасовую смену. Однако начало стачки, если требования не будут выполнены, назначили на семь вечера. Фирма «Гранит и сыновья» получила об этом письменное уведомление — Керим лично проследил, чтобы все было оформлено надлежащим образом.

Минуло шесть часов. Потом половина седьмого. Но никаких представителей фирмы на причале так и не появилось.

Снага продолжали работать, однако на лицах все отчетливее читалась смесь страха и предвкушения. Они то и дело поглядывали на часы, переглядывались между собой и снова брались за работу. Разговоры становились короче. Смех звучал все реже.

Без пятнадцати семь.

Без пяти.

Ровно семь.

— Суши весла, братва! — весело заорал Страйк.

Водитель ближайшего погрузчика отпустил рычаги. Подвешенный контейнер остановился в полуметре от земли. Один за другим смолкли двигатели, прекратился скрежет лебедок, затих металлический лязг. Последним умолк старый кран на дальнем конце причала, и наступившая тишина показалась почти оглушительной. В ней, казалось, можно было различить дыхание каждого рабочего… Нет, не каждого — общее дыхание. Все теперь дышали в одном ритме — замершие, напряженные и до невозможности гордые собой.

Эту самую тишину прорезал сначала гул дорогого электромотора, а затем стук шагов. Из машины вышли двое кхазадов в дорогих костюмах и лакированных ботинках. Один нес объемистый кожаный портфель, другой — всего несколько листов бумаги.

Они остановились у въезда на причал, очевидно ожидая, что Страйк сам подойдет к ним. Но тот лишь жизнерадостно ухмыльнулся и не сдвинулся с места.

Тогда кхазадам пришлось идти прямо по разбитому асфальту продуваемого океанским ветром причала. Они осторожно обходили лужи, протискивались между грязными контейнерами и едва не споткнулись о рельсы. Наконец они добрались до Страйка, который не соизволил сделать им навстречу ни единого шага.

Старший кхазад развернул бумагу и принялся что-то торопливо объяснять. До меня долетали лишь обрывки фраз, но смысл был ясен. Он сообщил, что фирма принимает требования Юниона: прежние условия оплаты восстанавливаются, а новые штрафы отменяются немедленно. В подтверждение он передал Страйку подписанное соглашение. Вернее, пытался передать — Страйк стоял, скрестив руки на груди, и не брал бумагу, которую кхазад все более нервно пытался ему всучить. На многословные уверения Страйк ничего не отвечал, только время от времени кивал с несколько снисходительным видом.

Наконец кхазад с грехом пополам вручил вождю свою бумагу. Переговорщики поспешно удалились, неприязненно поглядывая на рабочих.

Едва они уселись в электромобиль, Страйк вскинул обе руки и закричал:

— Мы сделали их! Мы победили! Они выполнили наши требования!

Причал взорвался восторженными воплями снага. К ним присоединились охваченные общим настроением представители других рас. Рабочие хлопали друг друга по плечам, вскидывали кулаки, смеялись и орали. Кто-то сорвал с головы каску и запустил ее в воздух. Кто-то обнял стоявшего рядом товарища, с которым до этого едва перебросился парой слов за смену. Даже самые молчаливые и мрачные работяги теперь улыбались.

Ликование распространялось по причалу подобно волне, подхватывая всех, кто оказывался рядом. Работники, не имевшие к бригаде Страйка никакого отношения, останавливались, чтобы посмотреть, что происходит, а спустя минуту уже кричали вместе со всеми. Это напоминало реакцию зрителей на мои победы на Арене. Отчего-то сходство казалось неприятным.

— Мы их сделали! Мы победили! — надрывался Страйк. — Мы им всем еще покажем! Парни, вы видите, нет, нет, вы видите⁈ Мы — сила, когда действуем вместе!

Снага подхватывали слова своего вождя, повторяя их друг другу на все лады.

Четверть часа спустя общий накал начал спадать, и Страйк безошибочно уловил этот момент.

— Все, товарищи! Перекур окончен! Возвращаемся к работе!

Рабочие разошлись по своим местам, вновь загудели двигатели, ожили краны и погрузчики, а над причалом снова поднялся привычный металлический грохот.

Я подошла к Страйку.

— Ну как, ты доволен, вождь?

— Ни хрена я не доволен, — резко ответил он. — Зря я послушал этих перестраховщиков. Мало мы с этих сволочей потребовали, вот что.

— Вы потребовали то, что полагалось вам по изначальному договору, и получили это. Разве это не победа?

— О нет, — Страйк хищно улыбнулся. — Это только первый шаг к победе. Все увидели, что мы можем добиваться того, чего хотим. А значит, — Страйк самодовольно усмехнулся, — скоро мы добьемся всего. Покажем этим заплывшим жиром богатеям, что такое… как там у твоих Карла и Мары… солидарность рабочего класса.

На философию я заявилась невыспавшаяся и злая. Всю ночь мне снился порт. Толпа ревела, над головами качались сцепленные руки, а Страйк стоял на ящике и выкрикивал что-то, чего я не могла разобрать. Каждый раз, когда я пыталась подойти ближе, между нами вырастала новая шеренга рабочих. Во сне ни у кого из них не было лица.

А потом я смотрела вверх — и видела выстроившихся на крыше черных автоматчиков.

Отвратительное настроение не улучшили ни холодный душ, ни завтрак, ни даже Ахад, который проводил меня до университетских ворот и там безо всяких колебаний бросил, увязавшись за торговцем жареными потрохами.

Я поправила платок, убедилась, что волосы полностью убраны, и вошла в главный корпус. Студенты собирались группками, спорили, смеялись, менялись конспектами. Я давно заметила, что девушек среди них было примерно столько же, сколько и юношей. В Магрибе от женщины из среднего класса ожидалось, что она получит образование и построит карьеру — так же, как и мужчина.