Я не сразу заставила себя подняться и поковыляла к Ахаду.

Горгон все еще лежал у ограждения. Увидев меня, он поднял голову и попытался вильнуть хвостом. Я опустилась на колени и обняла горгона за могучую шею.

— Хороший мальчик, — прошептала я. — Самый лучший.

Ахад фыркнул мне в плечо, темные глаза горели от восторга.

Служители уже бежали к нам с носилками. Одни направились к Юсуфу, другие — к Ахаду. Над Ареной гремело мое сценическое имя, а я смотрела на лежащего на песке Юсуфа. Я знала, что ему больно, хотя вряд ли резиновые пули нанесли серьезные травмы.

Одобрение отца всегда значило для Юсуфа много. Но что-то другое значило больше, и это даже не я, это он сам.

На самом деле Юсуф победил в этом бою.

Трибуны бились в экстазе. Что-то еще надо сделать… Ах, да. Раз уж меня стремятся убить — надо не переставать подавать поводы! Я с грехом пополам встала и проорала:

— Порт Касабланки! Держись, Порт! Арена с тобой! Мы все с тобой!

Может, зрители престижного вечернего шоу эту идею и не разделяли, но перестать восторженно кричать уже не могли.

Ахад провел в медицинском блоке всю следующую неделю. Ради него даже вызвали из Стеклянного ада саму Умму Аль-Гуль — полагаю, порталом, потому что явилась она очень быстро.

Травмы оказались серьезными: перелом задней лапы и трещина в позвоночнике. Впрочем, медицина Арены была заточена под то, чтобы ставить бойцов на ноги после ранений, от которых в любом другом месте они остались бы калеками. В случае Ахада — ставить сразу на все четыре лапы.

Я отделалась парой сломанных ребер и приличным количеством ушибов, но уже через сутки чувствовала себя почти нормально. Юсуфу мои выстрелы тоже не причинили серьезного вреда, однако зайти к нему в палату я так и не решилась. Не стоило показывать, что мы по-прежнему друзья. Я не знала, чем обернется для него проваленное задание по моей ликвидации. Вряд ли родной отец решится его убить — я, во всяком случае, на это надеялась. Они там все, конечно, стукнутые на голову, но не до такой же степени.

Впрочем, место Юсуфа в клановой иерархии после случившегося наверняка переместилось куда-то глубоко под шконку. Что же, он знал, на что шел. Я очень им гордилась, и мне было неловко оттого, что титул первого чемпиона теперь перешел ко мне. По существу этот бой выиграл Юсуф, и не только в сугубо боевом смысле. Он добился куда большего: преодолел все, что внушали ему с первых дней жизни, поступил по совести в ущерб успеху и статусу. То были его сила и его слава, а вовсе не мои.

Из-за травмы Ахада боев в следующую неделю у нас не было, но титул первого чемпиона все равно отошел мне. Баллы на Арене подсчитывались по какой-то сложной системе, в которую я даже не пыталась вникнуть. Странно, что первым чемпионом в какой-то момент был чуть ли не каждый в Семерке, но только не Тарик. Он, как и я, не проиграл ни одного поединка, но, в отличие от меня, блистал в Семерке весь Сезон. И все же моя якобы победа над Юсуфом, занимавшим на тот момент первое место, оказалась решающей. Весь город был теперь обклеен портретами какой-то высокомерной стервы с монстром, в которых я не сразу узнавала себя и Ахада.

Подозреваю, Тарика просто намеренно держали в тонусе перед финальным боем Сезона. Он должен был подойти к нему по-настоящему разозленным тем, что титул, который он считал своим по праву, постоянно ускользал от него из-за особенностей турнирного расписания.

Это работало. Тарик кипел, словно забытая на огне кастрюля с закрытой крышкой. При случайной встрече в коридоре он едва не прошел мимо меня, но затем развернулся и каким-то своим неуловимым уручьим приемом прижал к стене, придерживая за горло.

— Я же тебе говорил: не лезь в это-ять, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — Не надо этого тебе, Гаечка.

После чего отпустил меня и стремительно удалился, провожаемый моим ошарашенным взглядом.

Да, похоже, Коготь был прав — для Тарика вопрос первенства действительно находился где-то на уровне осознания собственной цельности или чего-то в таком роде.

Но меня волновали совсем другие вещи, больше всего — то, что никаких вестей об Илюхе по-прежнему не было. Я уже чувствовала, что не могу и дальше сидеть сложа руки, хотя понятия не имела, что именно следует предпринять. До конца Сезона оставалось всего ничего. Надо было как-то перетерпеть, но внутри меня нарастала тревога.

Ситуация в порту оставалась стабильно нестабильной. Забастовка вовсю сказывалась на повседневной жизни города. На рынках резко подорожали привозные продукты, в магазинах исчезли некоторые лекарства и инструменты, а владельцы мастерских разбирали старые механизмы на детали, потому что новых запчастей не поступало. У причалов простаивали рыбацкие суда, которым некуда было разгружать улов. Рыба портилась прямо в трюмах, зато за свежую на городских рынках теперь просили втрое дороже. И только Арена сияла по-прежнему, этот бизнес будет процветать и посреди апокалипсиса. Но даже здесь я слышала от буфетчиков жалобы на сокращение ассортимента вин.

Мне хотелось съездить в порт и посмотреть на все собственными глазами, но первые три дня я почти не выходила из палаты Ахада. Оставлять его в таком состоянии было нельзя. Да и сама я, признаться, находилась не в лучшей форме.

Скандал вокруг репортажа шустрого юноши Антуана уже отгремел. На всех каналах вышли пафосные выпуски о бедственном положении портовых рабочих и наглости руководства, не брезгующего никакими методами. Однако, как я и ожидала, конкретных имен никто не назвал. Конкретных последствий тоже не последовало — если не считать того, что на руководство Юниона больше никто не покушался.

Я предпочитала считать отсутствие новостей хорошей новостью. Хотя порт продолжал стоять, а для экономики города и всего региона это было губительно.

На четвертый день Ахаду стало лучше. Он повеселел, и если поначалу его было ужасно жалко, то теперь то и дело хотелось надавать ему по ушам — наглый горгон норовил притвориться глупым щенком, не понимающим врачебных запретов, чтобы выбраться из специально сооруженной для него конструкции и отправиться колобродить по внутренним помещениям Арены. Я уже устала уговаривать его лежать смирно. Немного успокаивали Ахада «Байки о Бабайке» от гоблина Кузи. Чтением вслух этого эпохального труда я и занималась, когда один из уборщиков передал мне записку от Вахида.

Он просил срочно приехать в порт.

Я ощутила укол совести из-за того, что совершенно забросила эту сферу своей деятельности, чмокнула Ахада в нос, попросила ради Основ вести себя хорошо и побежала в гараж заводить «Рысь».

Уже возле знакомого до боли въезда стало ясно: порт работает. Может, не так слаженно, как прежде, но работает. Из труб поднимался дым, где-то тяжело лязгала цепь, скрипели лебедки, перекликались сигнальные рожки. Один из портальных кранов медленно тащил над причалом грузовую платформу.

Однако ожила лишь часть порта. На соседних причалах по-прежнему царило запустение. Брошенные вагонетки покрылись пылью, между рельсами ветер гонял обрывки упаковочной бумаги, у закрытых складов громоздились неразобранные ящики. Канаты на швартовочных тумбах рассохлись под солнцем, а на пустых грузовых тележках расселись жирные чайки.

Вдоль проезда, по которому рабочие обычно шли к докам и мастерским, в две шеренги выстроились солдаты в черном — королевская гвардия. Вокруг них, на тротуарах, лестницах и крышах складов, бушевала толпа. В основном снага, попадались и люди, и уруки, но кого-то явно не хватало.

Не хватало кхазадов.

И тут я увидела их в центре улицы. По проходу, оставленному между двумя рядами вооруженных до зубов гвардейцев, тянулся ручеек кхазадов в рабочей униформе. Они шли к причалам, докам и мастерским.

Твою ж Галадриэль! Как я об этом не подумала? Почему меня не насторожила легкость, с которой Керим одобрил неопределенную программу Страйка? Почему я не обратила внимания, что Керима не было среди руководителей Юниона, которых заказали Чернильникам? Почему не вспомнила, что кхазад всегда предпочтет синицу в руках журавлю в небе?