Сказать, что я удивилась — значит ничего не сказать.

— Роман Дмитриевич, у нас тут так себе ситуация, конечно — но не настолько все безнадежно, чтобы вы лично являлись разруливать! Или… мы тут вот прямо настолько облажались, да?

— Гая, я здесь не из-за порта.

Против ожидания, в голос начальника не было гнева, не было даже упрека. И тут до меня вдруг дошло, почему он прибыл лично, что за новость он должен мне сообщить… Я пыталась вдохнуть, но грудную клетку свело судорогой. Мир вокруг сузился до размера брошенной в грязь старой пуговицы.

— Нет… Это же не… Он не мог.

— Гая, мне очень жаль. Твой супруг Илья Ерохин погиб, исполняя свой долг.

…Я знала, где-то внутри себя знала все это время, что не смогу пробыть со вторым мужем дольше, чем с первым…

— … Илья сделал для выполнения миссии куда больше, чем в человеческих силах, мягкий голос Тургенева доносился словно бы из другой вселенной. — Собрал с нуля команду верных и честных разумных, с которыми почти год удерживал разлом. Они отразили множество атак, но в последний раз противостоящая им армия оказалась слишком велика… Их просто смяли, Гая. Твой муж сражался до самого конца…

Нет-нет-нет. Я не… я не допущу, чтобы было так. Даже если придется перекроить саму ткань реальности — я не могу потерять его, просто не могу.

А ткань реальности… Она становится тонкой в некоторых местах.

В таких местах, как древние перекрестки.

…Всякий перекресток — место особое…

…На Ночную Арену можно попасть только в том состоянии, когда для тебя уже не имеет значения, останешься ли ты в живых и вернешься ли обратно…

…Именно это способно сделать смертного воплощением божества…

Еще, кажется, рабом. Но это не имеет значения. Ничего не имеет.

— Разумеется, ввиду трагических обстоятельств твой приговор аннулирован, — Тургенев говорил мягким голосом, словно с больным ребенком. — Государь подписал твое помилование, Гая. Ты можешь хоть сегодня же вернуться домой.

Я резко перебила его:

— Вы видели тело?

Мой голос звучал странно спокойно, почти деловито.

— Что? — не понял Тургенев.

— Вы лично, своими глазами видели тело моего мужа, Роман Дмитриевич?

— Нет, я не видел… Но я даже в Азании не был, Гая!

— И я не видела тела. У нас есть только чьи-то слова. А слова всегда лгут.

Кровь на песке — не лжет.

Я развернулась и пошла к «Рыси».

— Гая, постой! — растерянно кричал мне в спину Тургенев. — Что ты намерена делать, Гая? Тебе в таком состоянии нельзя…

Его голос потонул в гуле мотора.

Вечерняя Касабланка была непривычно пустынна — все попрятались от дождя. И все же я жадно высматривала по пути проявления жизни. Вот малыш на крытом крыльце играет с котенком. Вот торговец покрикивает на мальчишек, опускающих навес над лавкой. Вот старая женщина протягивает из окна дрожащую морщинистую руку, чтобы почувствовать кожей дождевую воду. Все это неопровержимо доказывало, что Илюха жив — ведь его смерть стала бы концом всему.

Я ловила лицом дождевые капли, пытаясь охладить пылающую кожу. Завела «Рысь» в гараж Арены, оставила на обычном месте. Направилась к выходу на трибуны.

Ахада сегодня со мной нет, но так правильно. Это будет только мой бой.

Недавно завершилось вечернее представление. Кто против кого выходил? Не имеет никакого значения. Через дверной проем я видела залитые светом пустые трибуны. До меня доносились голоса уборщиков, но я знала — точно знала — что когда переступлю порог, попаду в совершенно другое пространство.

…мерцающая аномалия со спорадически возникающей активностью…

Пусть так.

Я набрала полную грудь воздуха и вышла на песок.

На Ночной Арене было темно, и я скорее угадала, чем увидела на трибунах множество молчаливых зрителей. Наверное, их куда больше, чем мест на скамьях, их ряды уходили куда-то в бесконечность.

И все они смотрели на меня.

Я вышла в центр Арены, как делала сотни раз.

— Я пришла на Ночную Арену сражаться за жизнь моего мужа, — сообщила я выжидающей тьме. — И я отдаю себя целиком. Я отдаю себя перекрестку.

Все всегда умирают навсегда. Некромант способен вдохнуть силу в мясо и кости, которые мы оставляем после себя. Шаман — призвать дух, то есть оживить на время воспоминание о том, кто когда-то топтал Твердь. Спиритист — показать пару дешевых фокусов, чтобы нажиться на тоске и отчаянии близких покойника.

Но на самом деле грань, разделяющую живых и мертвых, можно пересечь лишь однажды. Что там за ней, никто не знает. Эльфы верят, будто их встретит Илюватар, христиане — в суд Человека Иисуса. Многие так или иначе надеются, что получат воздаяние за совершенное при жизни добро, а их обидчики будут сурово наказаны. Бессильная ненависть порождает идею ада — в котором, впрочем, многие оказываются вполне себе при жизни.

Я этих надежд никогда не разделяла — предпочитала наказывать обидчиков самостоятельно, не делегируя это высшим силам. Высшим силам и без того найдется, чем занять вечность.

Наверняка мы знаем только одно — когда те, кого мы любим, умирают, мы расстаемся с ними навсегда. А я не могу и не хочу жить без человека, которого выбрала себе в мужья. Значит, я изменю реальность таким образом, чтобы он остался в живых. Наверное, воплощение божества, что бы это ни значило, способно на нечто в таком роде. Иначе… зачем вообще воплощать божество?

И мне не жалко отдать себя перекрестку. Если Илюхи не будет, то зачем себе я?

Кажется, от меня еще чего-то ждут. Понятно, объяснять мне никто ничего не собирается. Ладно, значит, объясню все сама, уж как понимаю.

— Вот, я стою на перекрестке, отказавшись от всего, чему принадлежала раньше. Теперь я принадлежу только… вот этому всему, не знаю, как вы это называете. Что вы хотите, чтобы я сделала?

Никто не ответил — словами по крайней мере, но кое-что мне позволили понять… или это я сама смогла понять? Я стояла на месте, где сходилось бессчетное множество дорог, каждая из них была живой и пульсировала, как сосуд кровеносной системы, пронзая саму ткань реальности. Там, где скрещивались дороги, всегда зарождалась жизнь и проливалась кровь, заключались союзы и наносились удары в спину, судьбы разумных обретали величие или разбивались вдребезги. Такая концентрация достижений и провалов, боли и радости, жизни и смерти привлекала зрителей… зрителей из разных пластов пространства и времени, обитающих по нашу сторону реальности и в каких-то своих трансцендентных пердях. В эти детали лучше не вникать, башку сломаешь и все равно ничего не поймешь… Важно, что они здесь. И они смотрят.

Так, а что им, собственно, показать? Понятно, предложения ожидаются от меня. Хотя это несложно, вариантов-то и нет особо.

— У нас ведь все еще Арена? А я — гладиатор. Я буду биться для вас с любым, кто готов против меня выйти. Биться за жизнь своего мужа!

Мне ответил спокойный, чуть насмешливый голос, исходящий будто бы отовсюду:

— Ты пришла биться за жизнь своего мужа. Значит, ты будешь биться со своим мужем.

Твою ж Галадриэль! Я этого опасалась, но надеялась, что окажется не так… предсказуемо. Этот прием уже использовали «Врата моря» в своем дурацком испытании воли. От Ночной Арены ждешь… более интересного поворота сюжета. Но ничего не попишешь, будем драться с тем, что у них тут есть. Гладиаторы не выбирают противников.

На дальнем краю Арены вспыхнул один-единственный факел. В его неверном свете проступила высокая сухощавая фигура. У меня сразу отлегло от сердца — не Илюха! Его манеру двигаться я опознала бы даже по мимолетной тени.

Но… кто тогда?

А, ну да, все сходится. У меня же был еще один муж. Игорь Лешуконский, великий гляциомаг. Я убила его в первую брачную ночь и вынесла гостям отрубленную голову.

Хозяева этой Ночной Арены определенно не чужды иронии! Но как я должна убить то, что уже мертво? А, ладно, война план покажет!