Тарик подошел ближе. В его движениях не было угрозы, но я чувствовала, как он следит за руками, запрещая себе сжимать их в кулаки.

— Я стану первым чемпионом, — Тарик сказал это так буднично, словно сообщал, что идет на тренировку. — Если я этого не сделаю, то кто я вообще? Для тебя это все — игрушки, врот… А я шел к этому всю свою, ска, жизнь. — Он сжал челюсти и отступил на шаг. — И против меня будешь ты.

Я смотрела Тарику в глаза, не мигая:

— Уверена, ты справишься.

— Я тоже, ска, уверен, — зло сказал он. — В этом вся и проблема, ять.

Все неотрывно смотрели на нас. Коготь перестал улыбаться. Юсуф сжал губы. Даже Кримсон чуть повернула голову.

Тогда Тарик сплюнул на пол, развернулся и вышел.

Публика, как водится, неистовствовала — финал Сезона, решающий бой, схватка непобедимых… А вот я была не в настроении, даже двигалась заторможенно. Последние полтора дня были сплошным безумием. Я еще не рожала, но догадывалась, что снаряжение армии — это как роды: в процессе клянешься Основами, что больше никогда, а потом все забываешь начисто! А ведь уруков, которых я вела на Мезень, было раз в десять меньше… Я металась как сумасшедшая между техникой, которую поэтапно передавали мне люди Хакима, и списками добровольцев, которые вели Страйк и компания. Разрывалась между «у нас совершенно нет солдат» и «как мы вооружим и прокормим всю эту ораву», проверяла стволы и боеприпас, перепробовала несметное количество образцов консервов и вообще вымоталась так, словно уже сто раз завоевала этот морготов разлом и основала вокруг него город-сад. А мы еще даже не закончили сборы!

И тут еще этот бой за титул… Я привычно вскинула руки, приветствуя публику, и вдруг с пронзительной ясностью поняла, что хотя они срывают горло, выкрикивая мое имя, им на самом деле глубоко на меня плевать, они вообще не знают, кто я и что — и им даже не особенно интересно. Если бы к ним вышла любая произвольная девица моего сложения в моем сценическом костюме — ее приветствовали бы точно так же.

После Ночной Арены это представление казалось ярмарочным балаганом. Вот там… туда действительно выходила я, и зрители пришли за моей яростью, моими слезами, моим умением показать фигу безжалостной судьбе. А эти, живые, из плоти и крови… ну что они вообще могут понимать?

Но отработать надо. Ахад кружил по песку, собирая шквал аплодисментов, и я радовалась, что хотя бы один из нас двоих ощущает себя звездой.

Вышел Тарик — огромный, подвижный, напружиненный — безупречная боевая машина. Его костюм оставлял мало работы для воображения. Мышцы перекатывались под серебристо-серой кожей, плечи ходили ровно, дыхание было спокойным. Он посмотрел на меня так, будто перед ним была не Гайка, с которой он год ел за одним столом, а просто… последняя преграда между ним и титулом первого чемпиона.

Трибуны ревели. Одни кричали «Громобой!», другие отвечали воплями за Русскую Борзую, и эти имена сталкивались над Ареной, как два встречных раската. Зрители вставали с мест, махали руками, отбивали ладони в аплодисментах. Ахад зарычал, и этот звук прокатился по песку низкой волной, но даже его рык не смог заглушить зрителей.

Ударил гонг. Я вскинула пистолеты, но сразу стрелять не стала. Я легко попала бы в любого противника, но Тарик не был любым: он мгновенно считывал движение пальца, поворот плеча, малейшую перемену стойки. Ему хватало доли секунды, чтобы уйти с линии огня. Поэтому я дождалась, когда он рванет вперед, и только тогда нажала на спуск.

Пуля ударила Тарика в грудь с такой силой, что его развернуло боком. По трибунам прокатился единый вопль: одни зрители взорвались восторженным ревом, другие гневным. Тарик пошатнулся, но не остановился — восстановил равновесие и продолжил двигаться, будто столкнулся не с пулей, а с внезапным порывом ветра.

Я выстрелила второй раз. Он успел сместиться, и заряд зацепил плечо. Тарик дернулся, на мгновение опустил руку, но тут же выбросил ее вперед. Подошва его ботинка ударила по песку, тело наклонилось, и он рванулся на меня.

Я отскочила в сторону и выстрелила в третий раз — на этот раз в бок. Травматический заряд не сломал ребра, но корпус противника согнулся, дыхание сорвалось, колено коснулось песка.

Тарик встал и ринулся на меня. Я попыталась увернуться, но он считал мое движение и врезался в меня всем корпусом. От удара воздух вышибло из груди, ноги оторвались от земли, и я пролетела несколько шагов, перевернулась через плечо и врезалась боком в песок. Трибуны взревели, словно этого только и ждали.

…Тарик всегда, завидев меня, расплывается в улыбке, хватает, подбрасывает в воздух два-три раза, пока я молочу его тушу кулаками. Так он выражает радость — через демонстрацию силы…

Ахад бросился на урука сбоку, врезался в бедро и попытался свалить. Тарик качнулся, но устоял. Он перехватил Ахада за шею, уперся ногой в песок и рывком поднял его перед собой. Горгон взревел, забил когтями, но Тарик не разжал пальцы. Он провернул горгона и отбросил на песок.

Я уже была рядом. Пистолет ударил Тарика в челюсть. Еще раз — под ребра. Третий удар шел в горло, но урук успел отвернуть голову, и ствол скользнул по шее. Я проскочила под его рукой и врезала ботинком в колено.

Тарик шагнул назад. Ахад снова пошел в атаку, низко пригнув голову. Я подхватила его движение: пока горгон цеплял Тарика когтями за плечо, я ударила в коленную чашечку, развернулась и врезала рукояткой пистолета в висок.

Тарик даже не дернулся, даже не моргнул — вместо этого молниеносным движением перехватил мое запястье. Пальцы сомкнулись, как железный обруч. Я выстрелила в песок у его ног, ослепляя облаком пыли, но он успел отвернуть лицо. Потом дернул меня на себя.

Я ударилась лбом о его скулу, попыталась врезать коленом, однако урук поднял меня в воздух, выдохнул мне в ухо «не поднимайся, ска» и швырнул на землю. Я рухнула на спину, песок хрустнул под лопатками.

Ишь, губу раскатал — не подниматься!

Ахад вцепился Тарику в спину. Урук резко дернулся и рухнул на песок. На мгновение оба исчезли в клубке тяжелых тел, когтей и песка. Ахад навалился сверху, прижал Тарика к земле, но тот согнул ноги, уперся пятками и поднял горгона на себе, а потом оттолкнул. Горгон пролетел через половину Арены и с грохотом врезался в барьер. Трибуны взвыли.

Я вскочила на одно колено, подняла пистолет — магазин пуст, перезаряжать некогда! — и метнула его в лицо Тарику.

Он увернулся, но я подхватила горсть песка, швырнула противнику в глаза. Секундной паузы хватило, чтобы подскочить к уруку. Я пробила ему горло ребром ладони, ударила в печень, потом в колено. Он опустился на одно колено.

…Тарик орет на меня с набитым ртом, мы препираемся из-за лепешки. Я швыряю салфетку ему в грудь, и он картинно умирает, а потом мы хохочем как сумасшедшие…

Я замахнулась — но Тарик успел раньше. Он вслепую поймал меня за пояс. Могучие руки сомкнулись вокруг моего тела, и мир мгновенно сделался тесным. Я ударила его большим пальцем в глаз, вцепилась зубами в плечо, вбила колено ему между бедер. Ничего не сработало! Тарик поднялся вместе со мной, поднял над землей и с силой впечатал в песок.

В этот раз я не смогла сразу вдохнуть. Арена расплылась, шум стал глухим и далеким.

Тарик отступил на шаг. Он надеялся, что в этот раз я не встану.

Я поднялась на локте, потом на колене. Пистолет лежал рядом, но пальцы не слушались. Ахад с кровью на морде встал между мной и противником.

Тарик пошел на него. Горгон встретил удар грудью. Кулак урука врезался в его шкуру, второй удар пришелся в челюсть. Ахад не отступил. Он вцепился Тарику в бок и рванул вниз, но урук обхватил его за шею, стиснул и начал медленно прижимать к земле.

Я встала. Пальцы снова сжались вокруг рукоятки, сменили магазин… Я выстрелила дважды — в висок и в основание черепа. Тарик качнулся, а потом развернулся так быстро, что я увидела только смазанное движение плеча.