— Это официальная должность?

— В бумагах — помощник сменного мастера. В жизни — тот, к кому приходят, когда менеджерье слишком старательно не замечает очевидного.

Мне понравился ответ — как и то, что Страйк говорил ясно и грамотно, без обычного для орков матерка.

Я присела на кресло, которое подозрительно хрустнуло подо мной. Ахад остался у двери, сел, обвив лапы хвостом, и строго посмотрел на собравшихся.

— Почему ты говоришь, что портовые рабочие должны сплотиться? — спросил Вахид. — Ради рекламы своих дневных представлений?

— Или ради чего-то еще, — ответила я. — Не люблю общие слова и длинные вступления. Вы хотите, чтобы вам платили больше, чтобы вас не отправляли на опасные работы без защиты и чтобы управляющие перестали считать вас расходным материалом?

— Ну, допустим, хотим, — протянул Керим.

— Тогда вам нужно объединяться. Нужна организация, которую выбираете вы сами и которая отвечает только перед вами. Она будет собирать сведения о зарплатах и нарушениях, разговаривать с владельцами от имени всех рабочих, добиваться письменных условий и помогать тем, кого увольняют без веской причины.

— А если владельцы не захотят разговаривать? — спросил Страйк.

— А не надо разговаривать с ними поодиночке. Один рабочий для хозяина — жалкий проситель, которого легко выкинуть на мороз. Сотня рабочих — проблема. Тысяча — сила, от которой зависит весь порт.

Вахид потеребил седые усы.

— Это же все… карламаризм?

— В общих чертах.

— А что это вообще такое? — встрял Страйк. — Можешь простыми словами объяснить?

Я посмотрела на молодого снага.

— Карламаризм прямо говорит то, что все и так знают: богатство создают не те, кто владеет конторами, а те, кто работает. Но распоряжаются этим богатством владельцы. Они получают прибыль, а рабочим оставляют ровно столько, сколько нужно, чтобы те пришли на смену и на следующий день.

Керим медленно кивнул:

— То есть разница между тем, что мы зарабатываем, и тем, что нам платят, оседает у них.

— Именно. Карламаризм называет это присвоением труда. И пока каждый пытается выторговать что-то для себя, хозяин всегда сильнее. А если рабочие действуют вместе, у них появляется возможность влиять на условия.

— Ты предлагаешь отнять у них порт-на? — резко спросил Харгул.

Урук так и не сел, остался стоять в дверях.

— Нет. Я предлагаю сначала заставить их понять, кто этот порт держит. Осознать и проникнуться. Потом — потребовать справедливой оплаты и приемлемых условий труда. Без погромов, без межрасовой вражды и без самодеятельной мести.

Все это я вычитала в методичках, которые прислал Тургенев. Честно говоря, оригинальные творения Карла и Мары были сложны для восприятия и более чем наполовину состояли из полемики с другими общественными деятелями того времени. Все это было очень увлекательно, однако требовало понимания контекста, в котором я плавала. Но методички излагали суть учения четко и тезисно.

— И как карламаризм предлагает действовать? — спросил Керим.

— Создавать рабочее движение. Основать организацию, которая представляет интересы работников перед владельцами и управляющими. Выбираете представителей сами, собираете взносы, храните общую кассу и принимаете решения сообща.

— Взносы? — насторожился Страйк.

— Небольшие. На помещение, печать, помощь пострадавшим и оплату человека, который умеет читать договоры. Деньги должны быть общими и учтенными до последнего фирса. И эта организация уже будет выдвигать требования…

— А хозяева пошлют нас нахрен с нашими требованиями? — спросил Вахид.

— Не «если», а «когда», — уточнил Керим.

— Тогда вы решите, готовы ли к следующему шагу.

— Ты имеешь в виду остановку работы? — уточнил Керим.

— Я имею в виду право рабочих коллективно отказаться от работы, если договоренности нарушаются. Но до этого еще далеко. Сначала вам нужно научиться действовать вместе.

— А если нас просто, ять, заменят? — спросил Харгул. — Вон за воротами каждый день сотни голодных стоят. Одних выкинут — других, ска, наберут.

— Всех сразу не заменят, — ответил вместо меня Керим. — Не обучат за день, не разберутся, кто на что годен, не объяснят технику.

— Вот поэтому прекращать работу есть смысл только тогда, когда к этому готовы разные бригады, — сказала я. — Иначе хозяева действительно передавят вас по одному.

В подсобке повисла тишина. С улицы через оконце доносился гул расходящейся толпы. Кто-то смеялся, кто-то спорил о сегодняшних победителях, а кто-то с энтузиазмом пересказывал историю о том, как Русская Борзая призналась в участии в драке с погромщиками.

Вахид достал из кармана сложенный вчетверо листок:

— Здесь тридцать семь работников ремонтной бригады. Долги по жалованью за два месяца. Я записывал.

Керим положил рядом другую бумагу:

— А здесь сменные ведомости по докам за последние полгода. Работников заставляли работать сверх нормы, но в документах эти часы не отражены.

Страйк извлек из кармана пожеванного вида листочек.

— А это список снага, которым ничего не выплатили после травм. У нас таких двадцать один.

— Неплохо, — сказала я. — Вы пришли подготовленными.

— Мы пришли проверить, не болтаешь ли ты на сцене ради увеличения продаж билетов на свои представления, — ответил Керим.

— И как, проверка пройдена?

— Пока нет.

— Тогда составьте программу. Через неделю принесете мне. Если там будут конкретные требования, ответственные люди и понятный порядок действий, я устрою так, что вам предоставят финансирование на первое время.

— Значит, рабочее движение, — произнес Вахид.

Я кивнула:

— Авалонцы называют союзы рабочих словом «Юнион».

— Русская Борзая, — Страйк прищурился. — А тебе-то что в этом всем?

Я вздохнула:

— Знаешь, почему я не блистаю на вечерних боях?

— Как-то не интересовался. Своих забот полон рот.

— Потому что вместо последнего испытания, на котором отбирали чемпионов, я пошла на Малую Горшечную защищать гоблинов от погрома.

— Слышал, да, ты за гоблу вписалась. И нахрена тебе гобла сдалась?

— А вот, ни на хрена не сдалась. Просто не люблю, когда слабых бьют за грехи сильных. Сечешь, Страйк?

— Сечь-то секу, — усмехнулся юный снага. — Вот только не верю тебе ни хрена.

— И правильно делаешь, что не веришь! — против воли я вспомнила Хакима ибн Аббаса, который любил ввернуть нечто в таком духе. — Не надо верить никому, и мне тоже. Себе верь. И своим товарищам. Смотри собственными глазами, думай собственной головой. И считай собственным… межушным ганглием. Кстати, о гобле… гоблины же тоже работают в порту. Кто их представляет?

— Да никто, — скривился Вахид. — Кто вообще считается с гоблинами?

— И напрасно. Сила — это когда все выступают вместе. Советую вам найти того, кто будет представлять в Юнионе народ гоблин-хай. И приходите ко мне через неделю. Если сможете договориться и составить общий план — будем работать дальше.

Я открыла дверь. Из зрительного зала все еще доносились голоса и запах бырла. Ахад вышел первым, чтобы убедиться, что коридор свободен.

Мастер Олави быстро и с энтузиазмом откликнулся на мое письмо с просьбой сориентировать в учебных курсах. Он сообщил, что его давно печалило мое пренебрежение учебой. И хотя он понимал, что я была отвлечена более важными делами, однако, писал он, важнее образования не может быть ничего, потому что оно — фундамент, на котором строится будущее.

Мастер не просто рекомендовал мне определенные курсы в университете, но даже договорился о том, когда и как я буду их посещать. Можно сказать, без меня меня женили. В финансовом отношении все это мне ничего не стоило: мастер задействовал университетские связи и воспользовался какой-то академической системой взаимозачета. В результате в наши мастерские в Пинеге возьмут несколько дополнительных стажеров, еще каких-то студентов в каких-то учебных заведениях запишут на какие-то курсы, а я смогу учиться здесь, в Магрибском университете. Мастер Олави записал меня на четыре предмета. Похоже, с иллюзией, что у гладиатора остается бездна свободного времени, можно попрощаться.