«Рысь» я решила не брать. Собрание руководства Юниона проходило в подвальчике с узкой лестницей, а оставлять мотоцикл без присмотра в порту было так себе идеей: стоит отвернуться — его немедленно свистнут. Особых иллюзий насчет морального облика рабочих, интересы которых я защищала, у меня не было — уважением к священному институту частной собственности они не отличались. Да и нам с Ахадом не повредит пройтись пешком. При нынешнем графике время для пробежек по набережной оставалось далеко не каждый день.

Мы пошли через прилегающие к порту кварталы. Здесь начиналась настоящая медина — не та, которую показывали туристам, а обжитая, изрядно потрепанная временем. Каменные дома с облупившейся охрой и выцветшей голубизной, тяжелые деревянные ставни, резные двери, за которыми кипела повседневная жизнь. Между стенами тянулись узкие переулки, пахло жареным тестом и стоячей водой. Здесь разумные так жили веками. Пожалуй, единственной приметой времени были жутковато перекрученные пучки электрических проводов, свисавшие над улицами.

Ахад, засидевшийся в помещениях Арены, нарезал вокруг меня круги и время от времени тыкался мордой в бедро, призывая поиграть с ним.

— Ла-адно, чудовище, — протянула я. — Вон столб в конце переулка. Давай наперегонки.

Бегала я неплохо, но шансов обогнать горгона, способного часами рысить рядом с мотоциклом, у меня не было ни малейших, даже если до предела насытить мышцы эфиром. Однако Ахад каждый раз чуть ли не пищал от восторга, словно надеялся, что я каким-то образом обрету суперспособность.

Горгон рванул вперед, а я припустила следом, перейдя на размеренный спортивный бег.

На углу дома пожилая чернокожая женщина торговала амулетами с маленького прилавка, сколоченного, по всей видимости, из фанерного ящика. На выцветшей ткани были разложены потемневшие медные пластинки с выдавленными знаками, мешочки с сушеными травами и стеклянные глаза. Между ними поблескивали ракушки, зубы неведомых зверей и крохотные фигурки, вырезанные из темного дерева.

Ахад на полном ходу врезался в импровизированный прилавок, и все это экзотическое богатство рассыпалось по грязной каменной мостовой.

Тут уж я ускорилась, как могла, еще издалека закричав на нескольких языках:

— Извините нас, пожалуйста! Я немедленно все соберу!

И кинулась поднимать амулеты. Я не сразу поняла, что женщина не возмущалась. Она вообще не проявляла никаких эмоций и даже не пыталась помочь мне спасти свой товар — просто замерла, отступив к обшарпанной стене, и уставилась на виновато виляющего хвостом Ахада так, словно увидела призрака.

Странно. Казалось бы, магрибницы должны были привыкнуть к самым экзотическим фамильярам.

— Не бойтесь моего горгона, — самым миролюбивым тоном сказала я. — Он, право же, совершенно не опасен.

Это, конечно, было неправдой, горгон был опасен примерно как взвод обученных бойцов — но уж точно не для безобидной пожилой женщины. Однако она продолжала ошарашенно смотреть на моего питомца — и вовсе не со страхом. Скорее, с изумлением… и с узнаванием.

— Дневной господин, — прошептала она. — Но как… Отчего ты здесь? Отчего в таком виде? Йо, Ньями-Ма, Санга-Ньями…

Последнее она произнесла с таким ужасом, что у меня по спине пробежал холодок. Женщина говорила на африкаанс, который я знала скверно, потому не была уверена, что правильно понимала смысл ее слов.

— И… что скажет Ночная госпожа? — продолжала она. — Будет беда, Дневной господин. Ты не должен быть здесь.

Ахад тем временем принялся оживленно играть с грязным пластиковым пакетом. Он набрасывался на него, словно на врага, подбрасывал в воздух и звонко лаял, заглушая все, что женщина, кажется, еще пыталась сказать.

— О чем вы? — спросила я, неловко подбирая слова на африкаанс. — Что вы такое говорите? Я могу вам как-то помочь?

Я восстановила поваленный Ахадом прилавок и сложила на него собранные амулеты. Однако женщина не обратила на это никакого внимания, словно судьба товаров совершенно ее не волновала.

— Будет беда, дневной господин, — снова прошептала она. — Ты не должен… Тебе надо вернуться, если еще не поздно!

— Еще раз: о чем вы говорите?

Женщина не удостоила меня взглядом. Она выпалила еще что-то, чего я не разобрала. Кажется, теперь это был не африкаанс и вообще ни один из известных мне языков. За два года в Африке я успела нахвататься местных наречий хотя бы по верхам, но это звучало как религиозная формула, намекающая на какую-то тайну.

Произнеся ее, женщина развернулась и с неожиданным для ее возраста проворством нырнула в узкий переулок.

— Эй! А ваш товар? — крикнула я ей вслед.

Я тут же рванула следом, но через несколько шагов остановилась. Пожалуй, я вполне могла догнать старушку, хоть она, в отличие от меня, наверняка знала этот лабиринт. Но… зачем? Женщина явно не горела желанием со мной общаться, да и мне от нее ничего особенного не было нужно.

Я вернулась к Ахаду. Он все так же самозабвенно гонял пластиковый пакет, всем своим видом демонстрируя: «Посмотрите, я просто игривая собака. Большая, конечно, но умом — совершеннейший щенок».

Он часто так себя вел, но сейчас это выглядело несколько нарочито.

— Дневной господин, значит? — протянула я. — Это что еще за новости? И кто такая Ночная госпожа, скажи на милость? Что ты там бросил у себя на родине? Нам тут не грозит судебный иск об алиментах, не?

Ахад преданно посмотрел на меня, виляя хвостом. Вдаваться в объяснения он явно не собирался. И дело было даже не в том, что у него не имелось речевого аппарата. Я была уверена: если бы он захотел, смог бы донести до меня любую информацию.

Но почему-то это не входило в его планы.

Да и в мои, если вдуматься, тоже. Мне хватало собственных забот. А кто или что моя игривая скотинка на самом деле, пусть остается на его совести.

— Ладно, ладно. Сделаем вид, что я тебе поверила, — усмехнулась я. — А теперь идем к нашим разгневанным пролетариям. Мы уже опаздываем.

Собрания руководителей Юниона проходили в бывшей диспетчерской третьего причала. За тонкой стеной что-то вечно грохотало, скрежетало или ругалось голосом Харгула.

Сегодня Харгул сидел за столом, поэтому снаружи ругался кто-то другой.

Когда я вошла, все уже были на месте. Вахид аккуратно раскладывал перед собой бумаги, Керим просматривал толстую учетную книгу, а Страйк расхаживал от окна к двери. Харгул занимал сразу два стула.

— А вот и наша звезда, — бросил Страйк. — Наконец-то, ска!

— И тебе добрый вечер.

— Вечер добрым не будет.

— Сбавь-ка обороты, юный вождь.

Страйк сердито дернул щекой и отвернулся.

— Садись, Русская Борзая, — сказал Вахид. — Чем скорее во всем разберемся, тем скорее перестанем спорить.

— Мы еще не начали разбираться, а уже спорим, — заметил Керим, не отрывая взгляда от книги.

Я села на свободный стул. Вахид пододвинул ко мне кружку с чаем. Судя по цвету и запаху, заварили его еще при прежнем короле, а потом лишь понемногу разбавляли кипятком.

— Итак, — произнес Вахид. — Вчера компания «Гранит и сыновья» уведомила грузчиков седьмого причала о новых расценках. Оплата за смену снижается на двадцать процентов. Ночная надбавка отменяется. Кроме того, с работников хотят удерживать стоимость поврежденного товара.

— Любого, ска, поврежденного товара, — вставил Харгул. — Не только того, который они сами уронили.

— «Гранит и сыновья» попутали берега, — Страйк энергично встряхнул цветными дредами. — Вернее, стоящий за этой шарагой Совет Гильдий. Значит, завтра никто не выходит на смену.

Керим поднял на него взгляд:

— Почему именно завтра?

— А сколько еще ждать?

— Не отвечайте вопросом на вопрос, юноша, — кхазад огладил бороду. — Это привилегия моего народа.

— Да чтоб тебя… Потому что завтра к седьмому причалу подойдут два контейнеровоза. Если не разгрузить их сразу, хозяева потеряют деньги.