Подошел куратор Али:

— Доставлены цветы и фрукты, как обычно.

— Спасибо, Али. Отправь их в приют и на кладбище, как обычно.

Я не удержалась и, хотя Коготь выжидающе смотрел на меня, явно желая поговорить, все-таки открыла планшет и быстренько отсортировала поступившие сейчас пожертвования по убыванию. Все было как обычно: одно неприлично крупное и множество мелких — уже десятки тысяч. Ну ладно, если главе гильдии сангвиомагов так хочется поддерживать эту непонятно кому нужную иллюзию дружеского участия или изображать моего восторженного поклонника, я не могу ему этого запретить. Тем более что у меня есть настоящий друг, с которым многое хочется обсудить.

— Как ты себя чувствуешь в последние дни? — спросила я Когтя.

— Хорошо, — медленно ответил он.

Я ощутила какое-то напряжение за этими словами.

— Ты же понял, что случилось в порту?

— Если ты о том, что произошла инициация вождя, — голос Когтя звучал непривычно скованно, — то да, я почувствовал это раньше, чем ознакомился с новостями.

— И как? — жадно спросила я. — Это меняет что-то в твоем ощущении себя, ощущении мира? Если, допустим, этот вождь чего-то от тебя потребует, ты выполнишь его приказ?

Коготь посмотрел на меня с настоящим раздражением — почти злобно. Это было странно: мы год учились вместе во «Вратах моря», а это отнюдь не самая бережная к ученикам школа. Однако таким напряженным, даже нервным я не видела Когтя никогда. Он явно был не в своей тарелке.

Впрочем, сама я тоже чувствовала себя не лучшим образом: под повязкой неприятно ныло плечо, а в ушах застрял тонкий настойчивый звон. Морготова аудиомагия… как же не хочется снова сдаваться медикам. Мне повезло до сих пор не получить ни одной серьезной травмы, но несколько часов в медблоке приходилось проводить после каждого второго боя. С каждой конкретной раной целители экстра-класса управлялись быстро, но в последнее время у меня все чаще возникало ощущение, что эти повреждения накапливаются где-то внутри.

— Разумеется, я глубоко уважаю Страйка, — сказал Коготь чуть быстрее обычного. — Он достойно выступил в порту, не позволил унизить тебя нечестной сделкой.

— Вообще-то эта сделка изначально была нечестной, — возразила я. — Страйк сам участвовал в контрабандной схеме. Начал возмущаться тогда, когда не получил свою долю.

Коготь впервые за весь наш разговор чуть улыбнулся.

— Знаешь, Гайка, это понятный и хорошо изученный социальный механизм. Если копнуть биографию любого популярного в народе лидера, в ней обязательно будет куча сомнительных моментов. Граждане, безупречные в морально-нравственном отношении, никогда не становятся народными героями. Если описывать это в терминах религии, они всегда грешники, или, на языке литературы, трикстеры.

— И вот что: ты этого грешноватого трикстера действительно теперь признаешь своим вождем?

Коготь посмотрел на меня так, что до меня дошло: я задаю неподобающие вопросы. Как будто спрашиваю о каких-то глубоко личных вещах, например, каким конкретным способом он предпочитает любить женщину. Для орков вопросы иерархии и власти такие же интимные и сокровенные, как для людей вопросы секса. И я ведь догадывалась об этом…

— Гая, — взорвался вдруг Коготь, — ты у нас как бы тайный агент, но это секрет Полишинеля. Все отлично знают, что ты работаешь на свое государство, действуешь в его интересах. Мутишь воду в порту Касабланки, и тебе наплевать, какие у этого будут последствия.

— Это не совсем так, — тихо ответила я. — Вообще-то, усилиями лидеров Юниона, а отчасти и моими, было предотвращено большое кровопролитие.

Я вдруг поняла, что оправдываюсь, хотя это не в моих правилах. С ранней юности я интуитивно придерживалась принципа, который на авалонском звучит never blame, never complain, never explain — «никогда не жалуйся, не обвиняй и не оправдывайся». В русском ближайший аналог — «не верь, не бойся, не проси».

Но Коготь был именно тем разумным, перед которым я отчего-то чувствовала потребность в оправданиях.

— Да, я уважаю вождя своего народа, — кипятился Коготь. — Но разве у тебя это работает по-другому? Всем отлично известно, что Грозные промывают населению Государства мозги. Хотя ты давно уже не там, на тебя все равно действует ментальная прошивка, поэтому ты рабски следуешь приказам. Ты хоть думаешь, к каким последствиям приведет распространение идей карламаризма среди портовых рабочих?

— Они научатся вместе защищать свои права, — предположила я.

— Если бы это так работало! Они не научатся защищать свои права. Они научатся требовать. А когда их требования не выполнят, они решат, что следующий шаг — сила.

— Без силы ничего не добиться!

— Это говорит каждый, кто поджигает фитиль и потом удивляется взрыву! В Совете Гильдий сидят отнюдь не идиоты. Они расколют твое рабочее движение. Кого-то подкупят, кого-то, наоборот, спровоцируют на радикализацию. Закончится все кровью, после которой условия работы порта ужесточатся — чтобы ни у кого не оставалось сил поднять голову и заикнуться о каких-то там правах. Потому что за воротами огромные очереди голодных, согласных на все соискателей, и Совет Гильдий лучше потратится на их обучение, чем позволит твоему Юниону диктовать свои правила. Помяни мое слово!

Мы немного помолчали, тяжело дыша. Хотелось продолжить спорить, но, если честно, аргументов у меня не было.

— Какой-то у нас вышел неловкий разговор, — сказала я. — Мне не стоило лезть к тебе в душу грязными пальцами. Извини меня.

— Нет, это ты меня извини, — к Когтю вернулось его обычное ироническое хладнокровие, или, по крайней мере, так он выглядел. — Это меня что-то занесло. День сегодня непростой. Я ведь видел, что ты в сегодняшнем бою выступала слабовато, потому что еще не в форме после событий в порту.

— Да, и это тоже, — согласилась я.

— Вокруг тебя много всего происходит, — сказал Коготь. — Тебе нужно отдохнуть. Мы побеседуем в другой раз, уважительно и обстоятельно, как подобает философам. Кстати, твои занятия в университете уже начались?

— Да. Стараюсь не пропускать, хотя получается не всегда. Мастер Олави будет мной недоволен. Разумеется, мне нужно больше учиться… но не сегодня. Ты прав, я устала. Мы с Ахадом пойдем отдыхать.

Илюха лежал на красном песке — бледный, как иней на мертвых листьях. Завидев меня, он из последних сил приподнялся на локте и попытался что-то сказать страшно растрескавшимися губами. Вокруг него расплывалось ярко-алое пятно. Кровь толчками вытекала из раны, пульсируя в ритме затухающих ударов сердца.

Забыв обо всем, я бросилась к нему и протянула руки. Они прошли сквозь иллюзию, не встретив никакого сопротивления, а мне в плечо тут же прилетел вполне настоящий удар пращи.

Такого от Апреля я не ожидала! Думала, он ограничится фантомами самого себя и идиотскими бабочками. Теперь же этот хлюпик разозлил меня по-настоящему.

Я развернулась и бросилась на иллюзиониста. Апрель взмахнул руками, и по Арене во все стороны метнулись его двойники. Я не стала гадать, какой из них настоящий: просто пригнулась и рванула туда, откуда прилетел удар. Я прорывалась сквозь фантомы, и они лопались от прикосновения, рассыпаясь цветными искрами. Настоящий Апрель попытался уклониться, но недостаточно быстро. Я настигла его в два прыжка, ударила под колено и повалила на спину. Апрель вскинул руку, собираясь сотворить очередной морок, но я придавила ее к земле.

Стиснув коленями его бедра, я со всей дури врезала кулаком в лицо. Довольно необдуманно: пальцы тут же свело от боли.

Апрель вскинул перед собой правую руку с пылающим алым браслетом.

— Ты чего, Гайка⁈ Хватит, все уже!

— А ты думай-ять в другой раз, что показывать! Ты хоть соображаешь, что было в твоем мороке, дурья твоя башка?

Все-таки я слегка охолонула и слезла с паренька. Арена — не место для выяснения отношений.