Я сохранила непроницаемое лицо.

— Порт Касабланки — чрезвычайно сложная система, — продолжил Хаким. — Тысячи разумных получают заработок не только благодаря своему труду, но и благодаря кредитам, страховым соглашениям, поставщикам, фрахтовщикам и сложной системе международных соглашений. Капитал труслив, Гая Васильевна. Он идет туда, где видит прибыль, но бежит при первом запахе серьезной опасности. Если работа порта станет непредсказуемой, суда перенаправят в другие гавани. Страховщики поднимут ставки. Банки отзовут кредиты. Торговые дома разорвут контракты. Следом остановятся склады, мастерские, рынки и перевозки.

— Очень удобненько, — заметила я. — Стоит работнику заикнуться о человеческом обращении, тут же выясняется, что он обрекает на голод и нищету весь город. Да чего мелочиться — половину Тверди! У вас получается, что моральная ответственность на бедняках с миской пустого супа, а не на тех, кто уже не знает, куда девать пищу и воду. Кстати, вся та изысканная еда, которую вы мне присылаете — надеюсь, сиротки из городских приютов ее оценили по достоинству.

— Я не утверждаю, что система справедлива, — Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Я говорю, что она существует. Если пытаться изменить ее одним рывком, она обрушится на тех самых разумных, которых вы намерены защитить. Деятельность Юниона вызовет резкую реакцию нанимателей. Организованное недовольство — меры со стороны Совета Гильдий. Если будет нарушена работа порта, вмешается королевская гвардия, а это уже не портовая полиция с ее дубинками и шокерами. Чем лучше окажутся подготовлены протесты, тем сильнее их испугаются и тем более жестким будет ответ. — Хаким наклонился вперед. — Гая Васильевна, я говорю сейчас о разумных, которые вам доверяют. Которые считают вас своим вдохновителем, образцом для подражания, ролевой моделью. Они могут не понимать, к чему все приведет. Но важно, чтобы это понимали вы.

Я не нашлась с ответом. Хаким выдержал небольшую паузу и продолжил говорить:

— Однако я не склонен обвинять вас в чем бы то ни было. Вы действуете в интересах своего Государства. Просто я чрезвычайно увлечен изучением человеческой природы и надеюсь, что вы простите мне нескромное любопытство. Почему вы настолько лояльны Государству Российскому?

Я ослепительно улыбнулась.

— По кочану. Или, как говорят авалонцы, fuck you, that’s why. Если вам так понятнее.

Не то чтобы я была очень опытным агентом, но даже мне хватало ума понимать: в такой ситуации лучше брякнуть любую глупость, сколь угодно нелепую и даже детскую, чем сообщить нечто конкретное. Пусть гадает — возможно, я служу Государству из страха. Возможно, за деньги и карьерные перспективы. Или из чувства долга. Или из любви. Или я вовсе двойной агент и на самом деле работаю на какую-то другую силу. В любом случае не Хакимово это дело, ни одной зацепки он от меня не получит.

Судя по слегка укоризненному выражению его лица, с этой методикой он был отлично знаком.

— Ваша верность Государству поистине вызывает уважение, — сказал он, поправив очки в тонкой золотой оправе. — Но одновременно и изумление. Возможно, это несколько нарушает ваши границы, однако я взял на себя смелость ознакомиться с историей вашей жизни.

— Воу-воу! Ужасно польщена таким вниманием к моей скромной персоне. И что интересненького раскопали?

— В годы Смуты — или Замятни, как теперь принято говорить у вас, словно перемена названия способна сделать те события менее значимыми — вы приняли на себя руководство целым регионом. Победили могущественных северных магнатов, некоторые из которых вовсю склонялись к сепаратизму, и железной рукой повели область к миру и процветанию. И все это будучи девятнадцати лет от роду. Чем вам отплатило Государство? Позорным судом, лишением всех прав, причитающихся вам по рождению, а затем изгнанием.

Я пожала плечами.

— Я по ходу дела морготову прорву народу угробила, если уж так-то.

— Но считаете ли вы хотя бы одно из принятых тогда решений ошибочным? — вкрадчиво спросил Хаким. — Я уверен, вы и сами понимаете: ваша жестокость была разумна, необходима и полностью оправдана обстоятельствами. И все же вместо награды вы получили наказание, пройдя на волосок от позорной и мучительной казни. Но продолжили преданно служить Государству, которое так с вами обошлось. Совершенно не разбираясь в местной обстановке, вы отправились на задание, едва не приведшее к вашей гибели. Причем смерть в случае провала отнюдь не была бы легкой. Не знаю, известно ли вам, но в Глубинной Африке хорошо знакомы с действием противошоковых препаратов. Если кого-то желают убить показательно, агонию способны растянуть на много часов, иногда на целые сутки. Первоначальные условия вашей миссии практически обрекали вас именно на это. И лишь благодаря вашей решительности и, что уж скрывать, счастливому стечению обстоятельств вы сумели выжить и добиться головокружительного успеха. За которым опять не последовало никакой награды.

Я подавила порыв ответить, что служу своей стране не ради наград.

Это тоже было бы информацией.

Поэтому я ограничилась легкомысленной улыбкой. Хакима она нисколько не охладила.

— Мне известно, что, в отличие от других, вы не рвались стать гладиатором, поскольку равнодушны к деньгам и славе. Вы проливаете кровь на песок ради своей страны, причем жертвуете больше, чем жизнью. Я был глубоко тронут историей короткого воссоединения влюбленных, которые не могли быть вместе, исполняя долг, и снова расстались, исполняя все тот же долг. Такая преданность своей стране достойна всяческого восхищения.

Я с подчеркнуто безразличным видом поднесла чашечку к губам, но вкуса напитка не почувствовала.

— Вот только известна ли вам, Гая Васильевна, судьба Ильи Ерохина, вашего супруга? Она висит на волоске, поскольку Азания чрезвычайно опасна, а задача по захвату разлома Шамбара сопряжена с невероятным риском. Теперь, когда информация о разломе утекла, миссия практически обречена на провал, за которым неизбежно последует…

— Это совершенно не ваше дело, — отчеканила я.

Азания, разлом Шамбара… Хреново, что ни Илюха, ни Тургенев не рассказали мне никаких подробностей. А Хаким их знает… или выдумывает от себя… я не должна спрашивать. Только не его.

— Как вам будет угодно, Гая Васильевна, — легко согласился Хаким ибн Аббас. — Глубоко сожалею, если мои слова вас ранили. Но, право же, это всего лишь слова. Знаете, в последние дни самый обсуждаемый вопрос в кругах Касабланки, принимающих решения? Как бы половчее убить вас, не навлекая гнева стоящего за вами Государства Российского. Вы можете мне не верить, если вам так удобнее, но я использую все свое влияние, чтобы пресекать эти планы в зародыше. И дело здесь не только в том, что я не стремлюсь повторить судьбу своего брата. Хотя стоящее за вами Государство обеспечивает вам неприкосновенность, но только до известного предела. Ведь даже оно не сможет никому отомстить за гибель гладиатора на песке. Потому что вы сами подписали контракт.

Я поднесла к губам уже опустевшую чашку, чтобы ненадолго скрыть лицо.

Разумеется, об этом я думала. На Арене меня вполне могут убить… в теории. Вот только всех своих соучеников по «Вратам моря» я знала как облупленных. И по правилам Арены в течение Первого Сезона на песок не мог выйти никто другой. Я читала, что лет триста назад казарма гладиаторов сгорела, и в живых остались только двое. И до завершения Сезона они день за днем выходили на песок вдвоем, ничего другого быть не могло.

Все это время я считала, что всякие мистические обычаи существуют лишь для того, чтобы придать некоторый романтический флер сугубо коммерческому предприятию. Однако в последнее время мне все чаще казалось, что это, по меньшей мере, не совсем так. Что-то за всем этим есть, и оно от меня ускользало.

Что до моих соучеников, то большинство из них не были способны меня убить — это не так-то просто сделать. Многие пытались, причем еще до того, как я прошла обучение в одной из лучших школ боевых магов. Пожалуй, убить меня способны разве что Тарик, Юсуф и Расмус. Еще Кримсон — но только если применит магию крови, а это на Арене недопустимо. Даже если вынести за скобки мои отношения со всеми этими бойцами, мы состоим в разных лигах и не можем встретиться на песке. Десятка иногда бьется и с дневными гладиаторами, и с чемпионами; но дневное отребье не выпускают против Семерки никогда. Так что особо переживать не из-за чего.