Не так, конечно, как меня. Но любила.

Едва ударил гонг, Плеть атаковала звуком. Дезориентирующий, выскребающий душу звон обрушился на меня сразу со всех сторон. Он проникал под кожу, дребезжал в зубах и сдавливал грудь, не позволяя сделать полный вдох.

Арена качнулась у меня под ногами.

На мгновение я перестала понимать, где нахожусь. Перед глазами расплылось несколько зыбких силуэтов эльфийки, и каждый держал хлыст.

Атаковать вслепую я не стала. Пригнула голову и откатилась туда, где звон терзал череп чуть слабее. Хлыст просвистел у самого лица.

Я дважды выстрелила наугад. Пули бесславно ударили в защитный барьер, но резкие хлопки раскололи звуковое марево. Один из силуэтов дрогнул, остальные распались рябью. Настоящая противница проступила слева.

Я развернулась и бросилась к ней. Хлыст метнулся навстречу. Я приняла удар на предплечье. Ремень обвился вокруг руки, и я резко рванула его на себя.

Плеть не ожидала, что я пойду на сближение. Эльфийку дернуло вперед. Я встретила ее лбом в переносицу. Удар вышел сухим и тяжелым — даже сквозь звуковой фон я услышала хруст. Песня оборвалась на высокой ноте, вместе с ней дрогнуло и красивое лицо Плети. Я не дала ей времени прийти в себя: колено в живот, локоть в плечо, подсечка. Она рухнула на одно колено, песок брызнул из-под сапога, но ладонь уже ударила по земле.

Звуковая волна взорвалась снизу. Воздух задрожал, будто над Ареной лопнула гигантская струна. Меня подбросило, внутренности свело от грохота, а при падении плечо обожгло песком. Я перекатилась, закрывая голову предплечьем и уходя с линии атаки. Хлыст просвистел там, где только что была моя шея. Второй удар все-таки достал — рассек плечо, по коже потекло горячее. Но нет худа без добра — боль прорезала навязанный песней морок и вернула сознанию ясность.

Плеть наседала, не давая подняться. Я пригибалась, уходила в сторону, пропуская хлыст на волосок от виска, и заставляла себя не слушать — не сам звук, а то, что он пытался сделать с головой. Еще шаг. Еще один. Я двигалась медленно, неточно — чудовищный скрежет сводил мышцы судорогой. Противница была уверена, что загнала меня, и потому раскрылась.

Я рванулась навстречу. Хлыст прошел мимо, а моя ладонь коротко и точно ударила по ее запястью. Пальцы Плети разжались. Оружие отлетело в песок, блеснуло под прожекторами и с сухим шорохом закрутилось у самого барьера.

Я перехватила ее руку, вывернула за спину и одновременно ударила по ногам. Плеть дернулась, попыталась рвануться, но я уже прижала ее к песку коленом между лопаток. Публика взревела. Для зрителей это смотрелось красиво: стремительный бросок, хруст суставов, прижатая к земле противница.

Я тяжело дышала, чувствуя, как кровь хлещет по плечу. Потом достала травматический пистолет и уперла ствол Плети в висок.

— Все, — сказала я, перекрывая гул трибун. — Допелась, голубушка.

— Ты так меня презираешь, — голос Плети звучал мелодично и ровно, словно она не была зафиксирована болевым хватом. — Но я сделала то, что сделала, ради своего народа. Ради своих.

Я слегка удивилась: зачем она говорит о четвертом испытании сейчас? Потом вспомнила, что, когда мы пересекаемся где-нибудь в беспокоях, я просто ее игнорирую. Уже так привычно, что давно перестала обращать на это внимание.

— А Юсуф для тебя, значит, оказался недостаточно свой? — спросила я.

— Привязанности приходят и уходят, а принадлежность к народу — это навсегда, — твердо сказала Плеть. — Ты бы тоже так поступила на моем месте.

Я не стала тратить дыхание на бесплодные препирательства. Браслет противницы вспыхнул красным.

Плеть поднялась, стиснув зубы, и посмотрела на меня с той смесью злобы и усталости, которую я видела у многих здесь, на Дневной Арене. Мне было уже не до нее. Я развернулась к трибунам и вскинула руки, привычно просияв. Зрители взорвались криком.

Я обвела глазами заходящиеся в восторге лица — и на мгновение почувствовала то же, что в порту, во время инициации Страйка. Мы со зрителями были сейчас на одной волне, в одной стихии. Это напоминало тот всплеск, хотя, конечно, в тысячу раз слабее. Пожалуй, неуловимая магия Арены в чем-то родственна социальному инстинкту, который у снага реализуется через инициацию вождя. Быть может, вообще грань между эфирными воздействиями и нашими глубокими, неосознаваемыми побуждениями в действительности куда тоньше, чем принято считать.

Но думать об этом теперь было некогда. Я вскинула руки и закричала:

— Порт Касабланки! Это для тебя! Этот бой я посвящаю тем, кто не боится за себя постоять! Вместе! Вместе мы — сила! Порт Касабланки! Мы еще всем покажем!

Зрители ревели, и я знала: сегодня меня вызовут на поклон еще раз. Так и случилось — медики едва успели перевязать мне плечо. Зрители не расходились так долго, что служители стали нервно поглядывать на часы — им уже следовало готовить Арену к вечернему выступлению. К настоящему шоу, а не какому-то там дешевому дневному мероприятию для портовых рабочих!

Наконец меня отпустили. Когда я вышла из душа с рассыпанными по плечам влажными волосами, то обнаружила, что в беспокоях, кроме Ахада, меня ждет еще кое-кто.

Коготь.

— Привет, привет! — завопила я. — А что чемпион из Семерки забыл в этом обиталище убогих дневных бойцов?

— Я посмотрел твой бой, — сказал Коготь.

— И что скажешь?

— Тебе ответить вежливо или честно?

Я перестала улыбаться.

— Ну давай, режь правду-матку, безжалостный ты пещерный орк.

— Ты теряешь класс, — сказал Коготь. — Знаешь, отсутствие сильных противников сказывается. Прошло всего пять месяцев с выпуска, а ты уже сдаешь.

— С чего бы это?

— Ты стала расхлябанной. Полагаешься на импульсы, забывая о работе корпуса. Бьешь от плеча, а не от бедра. Смещение веса запаздывает. Но самое скверное — ты заранее знаешь, что противник не опасен. Бой требует уважения даже к слабому врагу. А ты держишься на песке, как ярмарочный фигляр.

— Ты что это, Коготь, в ланисты податься решил? — обиженно протянула я. — Совершенствуешься в искусстве портить настроение? Не всем же быть чемпионами и противостоять лучшим! Кому-то надо и дневные шоу отрабатывать.

— Это скоро может измениться, — сказал Коготь. — У тебя ни одного проигранного поединка, чего нельзя сказать о других. Кажется, намечаются изменения, и тебя вполне могут перевести в Десятку.

Я нахмурилась. Это было не совсем то, чего я хотела — потому что разлучило бы меня с моими зрителями, с моей аудиторией. С другой стороны, на Арене было всего три тысячи мест, а в порту работало полсотни тысяч разумных, и денег на билеты, даже на дневные, у большинства из них не было. Все равно они в основном смотрели записи. Быть может, мое восхождение не так уж разорвет нашу связь?

Кстати, если меня действительно переведут в Десятку, то случайно ли именно сейчас? Я напряженно ожидала последствий беспорядков в порту — и своего в них участия. Однако ни для порта, ни для меня они не наступили, по крайней мере, каким-то явным образом. Высокое начальство предпочло сделать вид, будто ничего экстраординарного не случилось. Руководителей Юниона не тронули — сообразили, должно быть, к каким последствиям это может привести. Хотя никто из них не инициировался, как Страйк, рабочие порта, далеко не только снага, успели ощутить себя единым организмом, защищающим каждую свою часть.

Что-то еще сегодня зацепило мое внимание, хотя я тогда не успела об этом подумать. Ах, да: среди зрителей было много снага, в основном молодых, с выкрашенными в яркие цвета дредами — такими же, как у Страйка. Ну, это еще не самая деструктивная форма почитания своего вождя…

Лично для меня тоже никаких особенных последствий не наступило. Но я впервые задумалась, насколько же на самом деле странная штука — гладиаторский контракт. Его абсолютно невозможно расторгнуть по инициативе любой из сторон, даже по обоюдному желанию. Арена не закрывается никогда, представления шли и во времена эпидемий, голода и войн — даже когда боями был охвачен сам город. Гладиаторов никогда не увольняют и не отпускают. А что происходит, если гладиатор начинает вести себя неподобающе, например, совершает тяжкое преступление? Допустим, казнь можно отложить до конца Сезона, но будут ли гладиатора привозить на бои прямо из тюрьмы? А что произойдет, если он просто откажется сражаться? Что в действительности означает мой статус? Я пообещала себе закопаться в этот вопрос как-нибудь потом, когда слегка разгребусь с более насущными делами.