— Теперь понятно, — кивнул Вахид. — Ты предлагаешь выбрать момент, когда остановка причинит наибольший ущерб.

— Я предлагаю разговаривать с ними на языке, который они понимают!

— Все понимают язык убытков, — заметил Керим. — Даже мы.

Страйк резко развернулся к нему:

— Нам нечего терять.

Керим наконец закрыл книгу.

— Это не так, — сказал он. — У Юниона есть касса, помещение, соглашение с Советом Гильдий и фактическое право представлять работников Порта. У грузчиков есть заработок. У их семей есть еда. Терять нам есть что.

— Вот поэтому на нас и ездят! — выпалил Страйк. — Знают, что мы будем трусливо прятаться по углам, как помойные крысы!

— Не все проблемы решаются с наскока насильственными методами, — Керим положил ладонь на свою амбарную книгу.

— Никто, ска, не предлагает бить хозяев, — сказал Харгул с легким сожалением. — Пока что…

Вахид постучал пальцами по столу.

— Давайте все же отделять то, что нам хочется сделать, от того, что принесет пользу.

— А какая польза от этих бесконечных разговоров? — спросил Страйк. — Мы разговаривали с «Гранитом» трижды. Сначала они обещали сохранить расценки. Потом сказали, что решение еще не принято. А вчера вывесили новые, заниженные. Нас держат за терпил!

— В этом Страйк прав, — прогудел Харгул. — Мои парни тоже спрашивают, зачем нужен Юнион, если подрядчик может переписать договор, когда ему вздумается врот.

Страйк коротко посмотрел на него. Теперь их было двое, и это сразу чувствовалось. Орочья, ять, солидарность.

— Завтра снага не выйдут на седьмой причал, — объявил юный вождь. — Мы предупредим остальные бригады, чтобы не занимали наши места. К полудню «Гранит» сам приползет к нам на пузе.

— А если не приползет? — спросила я.

Страйк взглянул на меня так, словно только сейчас вспомнил о моем присутствии.

— Приползет.

— Хорошо! — Я вскинула обе ладони. — Допустим, «Гранит» никуда не прополз. Наши действия?

— Тогда контейнеровозы останутся неразгруженными.

— Или компания приведет других работников, — сказал Вахид. — Им пообещают двойную оплату, а через неделю снизят ее втрое. Мы это уже проходили.

— Не приведет, — возразил Харгул. — Я поставлю у причала моих уруков. Объясним пришлым, куда они лезут.

— Словами? — уточнил Керим.

Харгул задумался.

— Сначала.

— А потом Совет Гильдий заявит, что Юнион препятствует найму работников и угрожает им расправой.

— Если этот сраный Совет так любит потрындеть, — Страйк жестко усмехнулся, — пускай сам разгружает контейнеры.

Кажется, разговор пошел по кругу. Самое неприятное — правы тут все. «Гранит и сыновья» действительно проверяли Юнион на прочность. Если проглотить снижение расценок, завтра то же самое сделают остальные подрядчики. Но если сейчас устроить беспорядки, то поддержит ли их весь порт? Седьмой причал — всего лишь один из пары десятков, а каждому своя рубашка ближе к телу. Тогда последователи Юниона будут выглядеть бузотерами, бесполезными и даже опасными для всех.

Вахид снял очки и принялся протирать их краем рукава.

— Страйк, сколько работников поддержат остановку?

— Все снага-хай. Мы не потерпим, чтобы с нами обращались как с дерьмом!

— Я спрашиваю не о народе снага-хай. Я спрашиваю о работниках седьмого причала.

— Я ответил.

— Нет. Ты произнес какие-то громкие слова. Так сколько работников?

Страйк сжал губы:

— Сто сорок.

Керим раскрыл книгу на заложенной странице.

— На седьмом причале заняты двести тринадцать работников. Снага-хай среди них сто двадцать семь.

— Ладно, сто двадцать семь, — устало согласился юный вождь. — И еще часть людей Вахида. И уруки.

— Уруки остановятся, — подтвердил Харгул.

— Все? — тут же спросил Вахид.

Харгул почесал шрам на подбородке.

— Ну, если никто не взбрыкнет и не пошлет меня-на…

— Значит, ты не знаешь, — подвел итог Вахид. — Мы собираемся начать остановку, но не знаем, сколько работников ее поддержат. Не знаем, хватит ли в кассе Юниона денег выплатить пособия их семьям. Не знаем, имеют ли подрядчики право привести сменные бригады. И не знаем, какие именно требования предъявим, кроме общего пожелания, чтобы нас уважали.

— Требование простое, — сказал Страйк. — Отменить новые расценки.

— А удержания за испорченный груз?

— Тоже отменить.

— Только для седьмого причала или для всего порта? И ночную надбавку вернуть… Нет, лучше увеличить!

— На сколько?

— Вдвое.

— Почему вдвое?

— Потому что… да потому что почему бы и нет!

Вахид надел очки.

— Вот поэтому нам нельзя объявлять требования сегодня. Ты хочешь сначала ударить кулаком по столу, а потом решить, зачем ударил.

Страйк шагнул вперед и уперся ладонями в столешницу:

— А ты хочешь сначала десять раз пересчитать пальцы, а потом заметить, что руку тебе уже отрубили.

В диспетчерской стало тихо. Даже за стеной перестали грохотать.

Вахид подвинул бумаги к середине стола.

— Завтра работники выходят на смену. Компания считает, что все идет по ее плану. В полдень мы передаем администрации официальное требование: сохранить прежние расценки и ночные надбавки, отменить удержания, выплатить задолженность за последние две недели. Даем им сутки на ответ.

— Сутки? — возмутился Страйк.

— Одни сутки, — подтвердил Вахид. — За это время мы выясняем, кто нас поддержит. Керим проверяет соглашения и считает кассу.

Кхазад чуть наклонил голову.

— Уже проверил. Если делать полные выплаты, денег хватит на девятнадцать дней. Если половинные — тридцать восемь. Это если рассчитывать только на седьмой причал.

Страйк посмотрел на него с недоверием:

— Когда ты успел все посчитать?

— Пока ты драматически ходил от окна к двери.

Страйк медленно отстранился от стола.

— Значит, ты тоже за остановку?

— Я за то, чтобы дверь открывалась, когда мы на нее давим, — сказал Керим. — А не за то, чтобы с разбега биться о стену.

Страйк обозревал обшарпанные стены диспетчерской так, словно был великим королем древности и бросал взор на поле битвы, о которой аэды будут петь веками.

— Сутки, — проговорил он. — И если они откажутся, мы останавливаем причалы. Без новых переговоров.

— Если откажутся выполнить требования — да, — сказал Вахид.

Страйк посмотрел на него исподлобья. Желваки на его лице напряглись, но он удержался от спора.

— Мы дадим им сутки, — сказал вождь снага-хай. — Не больше.

Последнее слово осталось за ним, так что это выглядело его решением.

Я добралась до палатки на набережной, где хранился телефон для связи с Тайным Приказом, и отчиталась Тургеневу. Начальник внимательно выслушал мой доклад, а потом спросил:

— И что же ты? Какова была твоя позиция в этой дискуссии?

Я пожала плечами и лишь потом вспомнила, что мы разговариваем по телефону, без видеосвязи.

— Да какая у меня может быть позиция? Я же не работаю в этом порту. Это их дело, их жизнь. Пусть сами принимают решения — им же потом отвечать.

— Гая, это неправильный ответ, — строго сказал Тургенев. — Твоя работа — действовать в интересах Государства Российского. Этим интересам соответствует дестабилизация обстановки в порту Касабланки. Ты должна была поддержать, а при необходимости и инициировать наиболее радикальные действия. Этот юный вождь снага — твой выигрышный билет.

— Но это же их порт, их жизнь, — растерянно повторила я. — Какое я вообще имею право влиять на их решения?

— Такое, что за тобой стоят источники финансирования, — раздраженно ответил Тургенев. — Да, технически их обеспечивают агенты другого профиля, но за ситуацией в порту наблюдаешь ты. Эти деятели должны понимать: будет пополняться касса Юниона или нет, зависит исключительно от тебя. У тебя есть рычаг, и ты обязана его использовать.

Я открыла рот, собираясь сказать, что не вправе так поступать, но тут же закрыла. Тургеневу нет дела до всего, что я могу ему сказать. Сам он находился сейчас где-то в России, в безопасной, полностью контролируемой среде, где профсоюзы надежно встроены в систему сдержек и противовесов, работающую на сохранение стабильности и всеобщего процветания. Что ему до всех этих снага, кхазадов, уруков и людей, работающих в далеком порту Касабланки? Что вообще всему миру до Африки с ее бесконечными бедствиями, голодом и нищетой?