На философский семинар я пришла в числе первых и заняла привычное место у окна. Постепенно аудитория заполнилась. Рядом со мной уселась Лейла — бойкая круглолицая девица из семьи торговцев тканями. Она выложила на стол украшенную розовыми сердечками тетрадь и коробочку засахаренных орехов.

— Будешь?

Я взяла один.

— Какая тема сегодня? — спросила Лейла.

— Свобода.

— Опять?

— В прошлый раз была справедливость.

— Одно без другого не бывает.

— О, бывает, — вздохнула я. — Еще как.

Ровно в девять ноль-ноль в аудиторию вошла госпожа Наджия Хатиб, заперев аудиторию на засов — по правилам университета опоздавшие студенты к занятиям не допускались. Маленькая женщина в таком же, как у меня и у половины студенток, фомитском традиционном платье, она выглядела тихой и безобидной. Иллюзия развеивалась, стоило ей заговорить. Голос у госпожи Хатиб был такой, что она могла бы командовать разгрузкой траулера во время шторма.

Курс философии мне неожиданно нравился. Я опасалась, что придется заучивать мысли мертвых бородатых мужчин, одни из которых утверждали, что мир состоит из воды, другие — что из огня. Киники предлагали человеку отказаться от всего, чего у него все равно нет, стоики — считать оковы несущественными, раз уж разум, пройдоха эдакий, парит над ними, а Платон и вовсе объявил мир плохо освещенной пещерой, чем, вероятно, сильно утешил всех, кому не позволяли из нее выйти. Удобненько у них получалось: если ты несчастен в рабстве, бедности или под властью чужой воли, проблема не в рабстве, бедности или чужой воле, а в том, что ты недостаточно хороший философ.

Однако госпожа Хатиб любила и умела оживлять свои уроки. Сегодня она принесла с собой деревянную шкатулку. Вместо унылого «Темой нашего занятия будет понятие свободы в учениях философов, запишите число и заголовок» она обратилась к одному из студентов:

— Господин Амид, будьте любезны, покиньте аудиторию.

Амид, полноватый юноша с вечно сонным лицом, послушно поднялся. Подошел к двери, взялся за ручку и обнаружил засов.

— Здесь закрыто, госпожа преподавательница.

— Разумеется, ведь идет занятие.

Амид потянулся к засову.

— Вы же знаете, что правила университета запрещают студентам отпирать аудиторию без дозволения преподавателя, — мягко сказала госпожа Хатиб. — А я не давала вам дозволения.

Парень отдернул руку.

— Тогда… я не могу выйти, госпожа Хатиб.

— Почему?

— Потому что… ну дверь же заперта!

— Зато окно открыто.

Все повернулись к окнам. Аудитория находилась на втором этаже.

— Но я же… разобьюсь, — сказал Амид.

— Вряд ли. В худшем случае сломаете ногу.

— Нет, я… не могу покинуть аудиторию.

— Хорошо. Садитесь на место.

Амид под общие смешки вернулся на свой стул. Госпожа Хатиб взяла мел и крупно написала на доске:

СВОБОДА

И добавила ниже:

ОТСУТСТВИЕ ПРЕПЯТСТВИЙ

— Вот это — определение свободы, данное Гоббсом, — сказала преподавательница. — Вы свободны, когда ничто внешнее не мешает вам делать то, что вы решили. Страх перед травмой или дисциплинарным взысканием ограничил свободу господина Амида покинуть аудиторию. При этом он был физически способен отодвинуть засов или выпрыгнуть в окно. Но ожидаемые последствия удержали его в аудитории.

— Получается, свободен только тот, кому ничего не угрожает? — спросила Лейла.

— По такой логике полностью свободен лишь тот, кто способен преодолеть любое препятствие и не зависит ни от каких последствий. Вы встречали подобных людей?

— Чемпионы Арены, — сказал кто-то с заднего ряда.

Несколько человек засмеялись. Я склонила голову и сделала вид, что старательно записываю определение. Забавно, что никто не узнает в тихой студентке-фомитке дерзкого бойца Арены…

— Чемпионы связаны своим договором, — заметила госпожа Хатиб. — В древние времена гладиаторы считались одновременно и рабами, и воплощениями божества. Теперь, конечно, на Арене лишь символически воспроизводится тот ритуал… если говорить об Арене, которую мы видим днем или вечером. Ладно, мы отвлеклись от темы…

Я замерла. А о какой Арене еще можно говорить? Неужели… о Ночной?

— Получается, с точки зрения философии никакой свободы вообще не существует? — спросил Амид.

Кажется, ему все еще было неловко, что он не решился при всех сигануть в окно.

— Не торопитесь. Мы рассмотрели только один ответ.

Госпожа Хатиб открыла шкатулку. Внутри лежали два одинаковых по форме камня — белый и черный.

— Госпожа Лейла, выберите один.

Лейла подошла к кафедре, вытащила и показала всем белый камень.

— Почему вы сделали именно такой выбор? — спросила госпожа Хатиб.

Лейла пожала плечами:

— Ну, белый… он красивее.

— В вашем доме носят белое?

— По праздникам.

— В детстве вас хвалили за белые платья?

— Наверное… А черное носили бедняки и служанки.

Госпожа Хатиб закрыла шкатулку.

— Лейла, вы выбрали камень свободно?

— Конечно!

— Даже если ваш выбор определили воспитание, привычки и воспоминания, о которых вы не думали?

— Но камень все равно выбрала я!

— Именно об этом говорил Спиноза. Люди осознают свои желания, но не знают причин, породивших эти желания.

Дальше было про свободу как власть над собой, и как автономию разума, и как неизбежный выбор и бесконечную ответственность за его последствия. Признаться, я слушала не особенно внимательно. Все это было очень интересно, но сейчас мои мысли занимало другое: неужто госпожа Хатиб намекнула между делом, что ей что-то известно о Ночной Арене?

Дело в том, что во время обучения я так и не смогла ничего толком об этом выяснить. Никто не говорил о Ночной Арене прямо, но по намекам и недомолвкам у меня сложилось ощущение, что это нечто вроде нелегальных боев с подпольным тотализатором — возможно, более жестоких, чем те, что идут на общих представлениях. В чем-в чем, а в деньгах я не особенно нуждалась, потому у меня не имелось причин выяснять подробности. Однако все равно было любопытно. Ну, вы знаете, тайное и запретное всегда кажется значимым и притягательным, даже если это всего лишь грязная бойцовая яма.

Однако после зачисления в гладиаторы я быстро поняла: ровным счетом ничего интересного на Арене ночью не происходит! Наружные двери по ночам были закрыты, однако из помещений, где мы жили, на Арену спокойно можно было зайти в любое время и своими глазами увидеть, что ночью там идет уборка и пополняются запасы для многочисленных буфетов. Среди всей этой обыденной хозяйственной суеты никак не могло укрыться загадочное подпольное мероприятие.

До конца урока я так и просидела, ерзая, словно мое платье вдруг оказалось сшито из наждачной бумаги. Когда госпожа Хатиб завершила занятие, собственноручно отворила засов и студенты разошлись, я подошла к ней и почтительно поклонилась:

— Прошу извинить меня за беспокойство, госпожа Хатиб, но я хотела бы задать вопрос.

В Магрибском университете к преподавателям следовало обращаться почтительно, никакое панибратство было недопустимо. Спасибо и на том, что студентам разрешалось называть себя в первом лице, а не в третьем, «этот недостойный ученик», как до сих пор принято во многих азиатских учебных заведениях.

Однако госпожа Хатиб улыбнулась приветливо:

— Да, разумеется. Если я здесь не для того, чтобы давать пищу юным пытливым умам, то даже не знаю, за что получаю каждый месяц свое жалованье.

— Боюсь, этот вопрос не в полной мере относится к вашему учебному курсу. И все же я хотела бы спросить… Что вы знаете о Ночной Арене?

— Что тем, кому она нужна, превосходно известно, — тон преподавательницы резко изменился, сделавшись холодным и жестким, — что это не предмет для досужего любопытства. До встречи на следующих занятиях.

— Но это не досужее любопытство! — Я едва удержалась от того, чтобы схватить госпожу Хатиб за руку. — Вы не знаете, кто я и в какой нахожусь ситуации! Это действительно не то, что должно вас заботить. Просто, видите ли, мне очень нужно выйти из аудитории, и в силу обстоятельств непреодолимой силы это никак не удается сделать через дверь. Но, быть может, здесь есть окно, которого я не могу найти, и только вы способны мне его указать.