Толпа ответила сердитым гулом.

— Да только дело не только в том, что наниматели слово свое не держат! — продолжал Страйк. — Вы мне вот что скажите: кто вообще решал, на что мы должны соглашаться? У нас был какой-нибудь выбор? Мы каждый морготов день у кранов горбатимся, трюмы разгружаем, всякой химической дрянью дышим, жизнями рискуем — за сраные гроши! Мы тут должны гореть заживо, пока хозяева у бассейнов своих прохлаждаются? По-вашему, это справедливо?

Толпа взорвалась нестройным, но яростным «не-е-е-ет».

— Они сами придумали условия, а нам оставили право согласиться — или отправляться за ворота. И даже если они выполнят каждую строчку, разве сам договор честный? Разве справедливо штрафовать рабочего за поломку машины, которую компания отказалась чинить? Разве правильно, что за каждую ошибку платим мы, а за успехи прибыль получают они? Нам достаются кровь, пот и слезы — а все денежки им!

Страйка поддержали сотни голосов. Он говорил яростно и сердито, но я видела, что парень наслаждается если не самой ситуацией, то своим положением в ней. Наконец-то он дорвался до активных действий, которых так страстно жаждал!

— Посмотрите вокруг! — Вождь широко развел руки. — Каждый контейнер проходит через нас. Каждое судно разгружаем мы. Без нас здесь не сдвинется с места ни один ящик, не повернется ни один кран, на счет не капнет ни один фирс. Но когда приходит время делить заработанное, оказывается, что порт принадлежит кому угодно — только не тем, кто в нем трудится!

По толпе прокатился рев. Страйк выждал немного и поднял ладонь, призывая к тишине.

— А для тех, кто пришел меньше часа назад, — заговорил он, когда гул немного стих, — повторим, что сегодня случилось на третьем причале. Из первых рук. Бригадир Штырь, расскажи еще раз. Все должны знать.

Страйк протянул руку вниз и помог подняться на контейнер другому снага — постарше и поприземистее. Никаких дредов тот, разумеется, не носил: волосы были просто коротко острижены и, по меркам снага, выглядели очень даже аккуратно.

— Ну, так это, значицца… — начал Штырь, растерянно щурясь от света прожекторов. — Пришел этот, как бишь его… «Лангольер». Он каждый второй четверг приходит. Привез львиную соль. Знаете львиную соль? Ну, с ней завсегда стремно.

По толпе прокатился сочувственный гул. Львиную соль в порту явно знали.

— С львиной солью же как? — продолжил Штырь, ободренный всеобщей поддержкой. — Ежели резко дернуть, знамо, что будет. Пожар будет. А у нас модуль управления погрузчиком уже неделю барахлит. Я этому хмырю Бенджеллуну, менеджеру из этих… как их… «Интерпрайс», будь они неладны… Я ему раза три говорил, что погрузчик чинить надо.

— И что этот хмырь Бенджеллун? — подбодрил бригадира Страйк.

— А он как всегда у них: «Обращение зарегистрировано. Ремонт поставлен в план. Благодарим за предоставленную информацию». Ну а тут, значицца, львиная соль. Я парней отправил на перекур, сам пошел к менеджеру и говорю: так мол и так, нельзя львиную соль такой техникой брать, может дойти до беды. Бенджеллун чуть из костюма своего не выскочил. Завел свою шарманку — «Ввиду нарушения графика дальнейшие задержки недопустимы. Возобновить погрузку незамедлительно. Ответственность за срыв сроков будет возложена на бригаду». В общем, грузите — и никаких гвоздей. А не то, сказал, убытки из жалованья вычтут. Ну а нам-то без жалованья как? Пришлось грузить. Погрузчик дернулся, ящик упал на причал — и вспыхнул.

— Много твоих ребят пострадало? — спросил Страйк.

— Дык шестерых в больницу забрали. Сиплый и Молоток, может, уже и не выкарабкаются. А работать точно не смогут.

Толпа загудела громче, но Страйк снова поднял руку.

— И как отреагировала компания?

— Дык сказала: наша вина. Грузчиков, то есть. Сами, мол, контейнер уронили. За лечение хоть обещали с нас не вычитать. А так — штраф за ненадлежащее состояние техники. Ядрена макарона! На всю бригаду штраф.

— Спасибо тебе за рассказ, Штырь, — сказал Страйк, пожимая бригадиру руку.

Штырь поспешно слез с контейнеров — кажется, всеобщее внимание было ему в тягость.

— Ну что, парни? — Страйк обвел глазами притихшую толпу. — Мы будем это терпеть?

Порт ожил. Многоголосое «нет» грохотало около минуты, отражаясь от контейнеров и бортов стоявших у причала судов. Рабочие выкрикивали это слово на разные лады — яростно, хрипло, испуганно, с радостным освобождением. Даже Ахад стал ритмично тявкать, поддавшись общему настроению… хотя вот уж кто не трудился в своей жизни ни дня, зуб даю. Хотя выступления на Арене — тоже работа, но несколько иного плана.

Тогда Страйк возвысил голос и каким-то образом — остатки инициационной магии, не иначе — перекрыл вопль сотен глоток:

— Как мы ответим за Молотка и Сиплого, за наших братьев?

Многоголосое «нет» сбилось, переломилось и каким-то образом превратилось в другое слово, которое тут же подхватили все:

— Стачка! Стачка! Стачка!

Я поймала себя на желании присоединиться к кричащим, разделить их освобождающую ярость.

— Мы требуем повышения выплат за опасную работу! — Ясный, чистый голос Страйка опять перекрыл рев толпы. — Мы требуем отменить несправедливые штрафы! Мы требуем гарантий, что случившееся сегодня больше не повторится! А значит — рабочий контроль! Они обязаны с нами считаться! Это наш порт! Мы и есть порт!

За моей спиной послышалось какое-то движение. Я обернулась.

Там стоял Вахид, приложив ладонь ко лбу, и даже не глядел на Страйка.

— А я ему говорил, — пробормотал старик. — Сколько раз говорил этому балбесу: если стачка, то только с конкретными требованиями и только после письменного предупреждения за сутки. Что он творит?

— Думаешь, это еще можно остановить?

Я обвела глазами причал и его окрестности: над замершими рядами техники неподвижно висели стрелы кранов, груженые платформы застыли посреди путей, у въездов уже скапливался транспорт, а со всех сторон к Страйку продолжали стекаться рабочие, не обращая внимания на беспомощно метавшихся менеджеров.

— Нет, — ответил Вахид. — Этого уже не остановить.

Определенно, сейчас не было такого эфирного фона, как в момент инициации. И все же власть Страйка над толпой, отнюдь не состоявшей сплошь из снага, каким-то образом уже закрепилась.

Он не был менталистом. Этот паренек вообще не был магом — по крайней мере, в нашем понимании. И все же в его воздействии на толпу присутствовала своего рода магия. Вождь и народ были сейчас единым целым. Страйк не столько вел рабочих своей волей, сколько стал выразителем их общей воли, средоточием их страхов, надежд и чаяний. Это было нечто более глубокое и подлинное, чем наша магия — хоть и совершенно неуловимое для приборов.

— Надо собрать руководство Юниона, — сказала я Вахиду.

— Разумеется. Но сейчас без Страйка это бесполезно. Хуже того, он может воспринять это как проявление враждебности. Решит, что мы пытаемся сговориться у него за спиной. Так что придется дождаться, когда он закончит упиваться властью.

— Как думаешь, скоро это случится?

— В лучшем случае к утру, — Вахид потер поясницу. Наверное, у старика снова разболелась спина. — Но главное уже сделано: все работы встали. Порт Касабланки, считай, мертв.

Страйк соизволил явиться в штаб Юниона только на рассвете. Дожидаясь его, Вахид нервно ходил из угла в угол, Керим угрюмо погрузился в свои гроссбухи, а я сначала читала учебник по нейробиологии, потом легла вздремнуть на сдвинутых вместе ящиках.

Ахад ночевал снаружи, охраняя «Рысь». За них я не волновалась: если кто-нибудь попробует наложить руку на наш мотоцикл — сам виноват, брать чужое плохо.

Когда Страйк вошел, мне сперва показалось, что он пьян. Но алкоголем от него не пахло, да и вообще я заметила, что, в отличие от большинства портовых работяг, этот парень не пьет и не курит. Речь у него всегда была чистая и на удивление грамотная.

Однако сейчас он слегка пошатывался, а в огромных, как блюдца, глазах застыло выражение эйфории — словно он был гладиатором, который только что выиграл финальный бой Сезона и получил титул первого чемпиона.