Но все когда-нибудь заканчивается. Я с облегчением умыла лицо над раковиной, покрытой ржавыми подтеками, и вернулась к хозяину. Съемочная группа уже паковала оборудование.

— А теперь будьте любезны, проводите меня в женский клуб.

Мы прошли через небогатый жилой квартал: облупившиеся фасады, развешанное на веревках белье, запах жареного лука из открытых окон. Из-за угла выскочила стайка ребятишек и с гиканьем пронеслась мимо. Вход в женский филиал оказался еще непригляднее, чем в тот зал, где шла съемка.

— Внутрь я без нужды стараюсь не заходить, — пояснил Джамаль. — Все-таки… ну, понимаете, бабы.

— Да, понимаю, — я хмыкнула. — Мы, бабы — навроде гранаты с выдернутой чекой, от нас лучше держаться подальше. Благодарю, дальше я справлюсь сама.

Я спустилась по заплеванной лестнице и вошла в подвальное помещение. Здесь было еще темнее и душнее, чем в предыдущем зале, хотя, по крайней мере, не пахло табаком и кислым пивом. Под потолком гудел вентилятор, но толку от него было чуть — лопасти лениво месили воздух. Вдоль стен выстроились гантели разного веса, от розовых килограммовых до облезлых чугунных, с выбитыми цифрами. Два мутноватых зеркала висели друг напротив друга, и в них отражались женщины — разных возрастов, в дешевых спортивных штанах, в застиранных майках, в платках, повязанных на затылке.

Поначалу я решила, что женщины занимаются сами по себе. Потом сквозь сопение и шорох кроссовок пробился негромкий, уверенный голос тренерши.

— Руки вверх — вдох. Опустили — выдох. Шею не втягиваем, она не сломается. — Тренерша медленно шла между ковриками, на ходу поправляя то одну, то другую. — Плечи назад, лопатки свели. Хорошо. Теперь наклоны. Ноги шире, колени мягкие. Не болтаемся, как пьяные грузчики. Опускаемся плавно. Не спешим.

Дюжина женщин — от совсем молодых до пожилых — сосредоточенно повторяла каждое движение.

— Переходим к приседаниям. Взяли гантели. Кто без гантелей — руки за голову. Спину держим! Спину, я сказала! Подбородок выше.

Следом взялись за жим лежа. Женщины по очереди устраивались на скамьях и выталкивали гантели вверх. Тренерша не сводила глаз с их локтей и кистей, то и дело поправляя технику.

Мне нравилось, как работает эта тетка. Никаких «прислушайтесь к своему телу», и бодрых речей про лучшую версию себя. Она, конечно, не жестила, как наш ланиста, но ей действительно было дело до каждой ученицы.

И еще я не могла отделаться от ощущения, что где-то я эту женщину уже видела. Только тогда она выглядела и вела себя по-другому.

Занятие завершилось. Женщины нестройным потоком потянулись в раздевалку. Тренерша устало вздохнула и вышла под лампу, что висела у входа — более яркую, чем остальные. Свет упал на лицо, и я наконец узнала ее.

— Айше? — растерянно выдохнула я.

— Здравствуй, Гая. — Айше, кажется, вовсе не удивилась. — Мы с девочками смотрим каждое твое выступление. Правда, не ожидала увидеть тебя здесь. Ты не могла бы представиться им? Уверена, это их очень вдохновит.

— Обязательно. Но не сейчас, — пробормотала я. — Сначала я хотела бы поговорить о том, что здесь происходит. И о тебе. Как ты тут оказалась? Какими судьбами?

— Обязательно поговорим. Надо только дождаться, пока все уйдут, и закрыть зал.

Четверть часа спустя мы сидели на ярких пластиковых стульях в небольшой кофейне. Нам подали густой черный кофе с кардамоном, сваренный в медной джезве, и блюдце с липкими финиками. Я не сразу сообразила, зачем хозяйка заведения сфотографировала меня на смартфон. Потом вспомнила, что такова установленная плата для гладиаторов. Рассчитаться я не могла — гладиаторам запрещено иметь деньги — но один снимок явно принесет хозяйке больше выгоды, чем сотня платежеспособных клиентов. Поэтому число ресторанов и прочих заведений, куда гладиатор может зайти, ограничено двумя в неделю. Ладно, все равно я не большой любитель кабаков.

— Как ты здесь оказалась? — повторила я.

— Здесь — это в Касабланке? — Айше мягко улыбнулась. — Все просто, я приехала искать работу. После возвращения из России какое-то время жила у родителей, но в нашем городке рабочих мест для женщин нет, а сидеть у стариков на шее сама понимаешь каково. А в России я три месяца занималась с хорошим тренером и усвоила основные приемы.

— И теперь работаешь в тренажерном зале?

— Увы, нет. Того, что могут заплатить ученицы, едва хватает на аренду спортзала. Сама я работаю в прачечной. — Айше снова улыбнулась, от этого ее лицо показалось совсем молодым.

— Устаешь, наверное?

— Не без того.

— Тогда зачем тебе этот зал?..

— Ты ведь помнишь мою историю, — тихо сказала Айше.

Я кивнула. История Айше была не из тех, которые легко забыть. Собственный муж продал ее работорговцам, но по-настоящему страшно было даже не это, а то, что тогда женщина винила во всем себя. Была совершенно согласна с тем, что супруг поступил правильно, избавившись от слабой, скучной, никчемной жены. Потом ее продали в бойцовые ямы, и там, сражаясь с мелкими хтоническими тварями на потеху публике, она, должно быть, что-то в себе нащупала. Но понять этого я тогда не успела, у нас не было времени поговорить.

— Все знают, что прошлое изменить нельзя, — сказала Айше, поднося чашку к губам. — Ты уже никак не поможешь той себе, которая нуждалась в помощи. Но когда пытаешься поддержать других, оказавшихся в похожей ситуации, ты будто исправляешь что-то в самой себе.

— Да, мне это знакомо. Но почему именно тренажерный зал?

— Я хочу, чтобы эти женщины поверили в себя. Почувствовали себя сильнее и поняли, что могут за себя постоять.

— Ты учишь их приемам самообороны? На случай нападения на улице?

Касабланка казалась мне относительно безопасным городом, но я в основном посещала беззаботные богатые кварталы и вдобавок выглядела так, что особого желания нападать не вызывала. Наверняка другие женщины воспринимают этот город иначе.

— И этому тоже, — невесело усмехнулась Айше. — Но, знаешь, Гая, главная опасность подстерегает этих женщин не на улице, а дома. Среди прекрасно знакомых людей, от которых им просто некуда деться.

— Так, дома у них небезопасно. Но что мешает им… просто уйти?

— Человеческая природа. — Айше грустно покачала головой. — Мы ко всему привыкаем. Многие предпочитают день за днем терпеть, лишь бы ничего не менять. Знаешь, почему помогать жертвам так трудно?

— Почему?

— Потому что они не хотят переставать быть жертвами. Чувствуют вину за то, что оказались в этом положении. Им проще поверить, что все происходящее с ними заслуженно, чем попытаться что-то изменить. Обычно, когда говорят о жертвах, представляют невинную девицу, похищенную злобным драконом. Но в действительности жертвы часто сами остаются в ситуации насилия — или возвращаются в нее раз за разом. Иногда даже провоцируют его. Потому что привыкли так жить, не умеют иначе. И никто не спешит им помогать: эти женщины допускают много ошибок, ведут себя глупо, и окружающим легко убедить себя, что они сами во всем виноваты.

Я задумчиво пожевала приторный финик. Никогда не смотрела на вещи с этой стороны. Я простая и незатейливая: мне казалось, достаточно перебить жестоких и жадных работорговцев, устроив массовый расстрел в пылающей пустыне, и выпустить рабынь на свободу. Действительность куда сложнее, и Айше понимает в этом побольше меня.

— Ладно, — сказала я. — Давай начнем с конкретных, решаемых вопросов, а потом уже перейдем к сложным… экзистенциальным, как называет это один мой знакомый принц-снага. Что тебе нужно, чтобы расширить деятельность? Оплачиваемая работа тренера — это я уже поняла.

— Еще — помещение.

— А что с помещением?

— У владельца «Потного железа» есть еще один полуподвал — куда более светлый и просторный. Там требуется ремонт, но я готова провести его силами своей группы. И надо закупить тренажеры, можно подержанные. Там три зала, я смогу параллельно с групповыми занятиями запустить самостоятельные.