Мне почему‑то не хотелось объяснять всех причин. Но, судя по их лицам, они и сами всё понимали.

– С вами останутся двое добровольцев, оставим оружие и гранаты. Полезут немцы – встретите.

Никто не ответил. Пожилой мужик моргнул, и по его щеке скатилась слеза. Боец с ампутированной рукой закрыл глаза. Один из бессознательных застонал, и его сосед, боец с перевязанной головой, шёпотом произнёс:

– Мы поняли, командир. Идите.

Больше мне и сказать было нечего. Я коротко кивнул и вернулся к Тарасову и Зыкову.

– Они всё поняли, – сообщил я. – Но нужно оставить с ними людей. Двоих добровольцев, как договаривались.

– Я останусь, – неожиданно подал голос один из бойцов Тарасова – тот самый, одноглазый, который хотел меня пристрелить. – У меня… да вы сами понимаете, командир, – это он сказал Тарасову. – Ничего я больше не хочу. Хочу закончить… повоюю тут, когда вы уйдёте. Немчуры с собой прихвачу, сколько выйдет!

– Хорошо, – сказал Тарасов, оглядывая своих людей. – Но нужен ещё один.

– Я, – поднялся молодой боец, весь в бинтах. – Тут мои земляки, – он кивнул на старика и мужика с ампутированной рукой. – Я с ними.

На этом всё и решилось. Я вернулся к Архипу и Сидорову. Архип стоял у стены, наблюдая за происходящим с безэмоциональным лицом. Сидоров сидел на корточках, обхватив голову руками.

– Гена, – позвал я его. – Ты как?

– Да нормально, – он поднял голову. Голос был чужой, вымотанный. – Что делаем, Стас?

– Ждём, когда немцы притихнут. Если пробьются раньше – выжидаем, чем закончится. Может, всё обойдётся: пробьют стену, глянут, никого не найдут и свалят. А может, придётся их положить. Пока – просто ждём.

– А если не пробьют и просто уйдут?

– Вскроем лаз сами, – пожав плечами, ответил я. – В общем, как только один из вариантов сложится, идём так: я и Гена спереди, за нами носилки с Вороновым, он подсказывает путь. Архип, ты – замыкающий. Следишь за тылом. Кто отстанет – подбираешь.

Вопросов больше не было. Настало ожидание.

Мы помогли людям перебраться поглубже. Сами же, втроём – я, Зыков и Тарасов, – стояли поодаль, вслушиваясь в стену. Выжидали: угомонятся немцы на ночь или всё‑таки пробьют кладку раньше. И хотелось, чтобы они именно ушли – тогда мы у дальней стены тихо, кирками да лопатами из запасов Тарасова, вскрыли бы лаз и выбрались без лишнего шума.

Но немцы не уходили. Стук повторялся, иногда с визгом лома по камню, иногда с глухим ударом обрушившейся кладки. И голоса…

Эти уроды веселились. Разговаривали, шутили, обсуждали свою мирную жизнь… и с каждой минутой нервы натягивались всё сильнее, ведь каждый следующий удар по кладке мог стать решающим. Или – последним…

Стук за стеной оборвался через два часа наших ожиданий. Несколько минут мы стояли и боялись пошевелиться, тем более что с той стороны до сих пор «светили». Но…

– Собирай инструмент, Франц.

– Камрад, ты бы помог!

– Собирай, кому говорю⁈ Утром доделаем!

– Так там осталось‑то чуть‑чуть, посмотри, какую дыру проделали!

Послышалась возня, ещё один удар ломиком и немецкие ругательства. Мы же видели, как осыпается стенка, и прекрасно понимали: ещё ударов десять‑двадцать – и будет очень большая брешь, через которую сможет пройти один человек, и это как минимум.

Но спустя ещё одну минуту послышались отдалённые голоса и лязг металла. Немцы собирали инструмент…

«Валите‑валите…»

После – удаляющиеся шаги и звук захлопнувшейся двери. Тишина.

Лезть в их пролом нечего было и думать: за той стеной – склад, куда они всю ночь таскали снаряды. Сунемся – упрёмся прямо в караул, а под утро туда ещё и интендант нагрянет. Нет. Наш путь был другой – тот, о котором хрипел Воронов. Дальняя стена, лаз под хламом.

«Была бы другая смена – инструмент бы не убирали, – рассудил я сам с собой. – Значит, до утра нас не потревожат. Час, а то и больше, у нас есть».

– Вскрываем лаз Воронова, – шёпотом произнёс я через десять минут. – У дальней стены, тихо. И за той стеной ухо держите: вернутся немцы – мы у них под самым боком.

Работали быстро, но осторожно, разгребая осыпь и битый кирпич над лазом у дальней стены. Камень передавали по цепочке, стараясь не царапать о камень. Пыль стояла столбом, забивалась в ноздри. Першило в горле, но кашлять было нельзя. Я подавлял рвотный позыв, вжимая лицо в локоть.

Наконец, спустя каких‑то полчаса, осыпь поддалась и открыла лаз – узкий, но пролезть можно. Архип вызвался пойти первым, хотя я бы лучше сходил сам.

– Командир, – послышался голос старика за спиной. – Посиди. Ты уже весь зелёный какой‑то!

Я лишь коротко кивнул и съехал по стенке, пытаясь отдышаться. Архип же в это время протиснулся в лаз. Вернулся через минуту.

– Ход старый, кирпичный, вниз забирает. Дальше дверь, не заперта. Можем выходить!

– А за дверью? – спросил я.

– Темно, но никого не слышно.

В целом на этом и закончили. Протиснулись следом, спустились по осклизлым скобам и оказались в служебном коридоре с обвалившейся местами штукатуркой. Стены были покрыты зелёной краской, местами до бетона, с подтёками влаги. Пахло сыростью, плесенью и какой‑то химией – то ли хлоркой, то ли карболкой.

Дверей здесь было вагон и маленькая тележка. Осмотрев лишь часть, мы вернулись обратно и начали эвакуацию людей.

Тех шестерых, кого нести было не на чем, оставили, как и решили ночью, у дальней стены, в глубине. С ними остались двое: одноглазый – тот самый, что рвался меня пристрелить, – да молодой боец в бинтах. Им отдали пару гранат, винтовку и все патроны, что могли выделить. Одноглазый на прощание не сказал мне ни слова, только кивнул. Мол, иди уже. И я пошёл. Что тут ещё скажешь.

Тарасов кивнул – и нам вернули стволы: идти первыми да замыкать колонну без оружия было бы смешно. Через четверть часа мы двинулись. Шли гуськом: я – за Архипом, за мной – Тарасов, потом Зыков, Сидоров, а замыкающим – Прохор, рыжий верзила в кафтане. Позади растянутой цепочкой брели ходячие раненые. Носилок вышло всего четыре: часть развалилась ещё в подвале, часть некому было тащить. На них, сменяясь, несли самых тяжёлых. Костя с каким‑то мужиком волокли Воронова: две палки, натянутая между ними шинель. Воронов стонал сквозь стиснутые зубы при каждом толчке, но молчал, держался.

Колонна двигалась медленно. Слишком медленно. Я шёл, держась рукой за стену, и считал лампочки. Одна. Две. Три. На четвёртой меня качнуло, и я упёрся лбом в холодный кафель. Архип обернулся.

– Командир?

– Иду, – просипел я. – Иду, не суетись.

Архип ничего на это не сказал. Только перехватил мою руку и перекинул через своё плечо. Я хотел сопротивляться, но сил не было. Старик тащил меня, как мешок, и при этом умудрялся идти первым, проверяя маршрут.

Вскоре коридор раздвоился. Левая ветка уходила вниз, под уклон, – туда, к коллекторам, о которых говорил Воронов. Правая тянулась горизонтально, в сторону главного больничного корпуса.

Только вот, как оказалось, левая «ветка» была завалена. Сидоров сходил на разведку и вернулся с таким огорчённым лицом, что все всё и так поняли.

– Путь туда заказан, – сухо произнёс тот. – Всё завалено…

Эта новость была очень хреновой. Если мы, выходя из своей «почти безопасной зоны», были чуть‑чуть уверены, что спокойно покинем это место, то сейчас… всё складывалось куда хреновее. Нас много. И путь теперь только один.

Но как вывести всех?

Пока мы думали, что делать дальше, на сей раз на разведку опять ушёл Архип. И когда мы двинулись по правой «ветке», он вышел нам навстречу с вдвойне хреновыми новостями.

– Командир, там над коридором шаги.

– И?

– Много шагов. Я думаю, они что‑то проверяют, и есть шанс, что они спустятся к нам.

– Ты уверен? Уверен, что их много?

– Да, – Архип коротко кивнул. – Рота, не меньше.