Ёп твою…

Свист повторился, ближе. Потом послышался грохот двери где‑то наверху, в дальнем конце коридора. Лязг оружия, топот множества ног по каменным ступеням. Немцы спускались в подвал.

Если они пойдут по основному коридору, они упрутся в склад. И наткнутся на мой подарок. Но если свернут туда, откуда мы пришли… мы покойники. Нас прижмут в этом узком каменном мешке. Мы просто не успеем добраться до выхода.

Я посмотрел на Тарасова, а тот и так всё понимал.

– Не успеем, – одними губами произнёс он. – Перекроют выход, если им повезёт. Да и в любом случае нам не убежать.

– Надо отвлечь, – не согласился я. – Шансы есть. Надо увести их к складу.

– Как? – Тарасов обвёл рукой группу. – Кого отправишь?

Мой взгляд упал на Мюллера. Немец стоял, вжавшись в стену, его трясло. Он слышал голоса своих товарищей и понимал, что через несколько минут они найдут его. А потом найдут и нас. И тогда ему конец: объявят пособником русских. Таких в вермахте не щадили.

Я подошёл к нему.

– Müller. Deine Leute kommen, – сказал я по‑немецки. – Твои идут.

– Bitte… lasst mich gehen. Ich schwöre, ich sage nichts… – Пожалуйста… отпустите меня. Клянусь, я ничего не скажу…

– Schweigen darfst du gerade nicht, – я перехватил его за ворот и говорил быстро, по‑немецки. – Молчать тебе как раз нельзя. Выйдешь к повороту, крикнешь, что русские у склада, и выстрелишь поверх голов. Внутрь сам не заходи. Дверь склада не открывай – ни за что. Как поднимешь их на себя, отступишь к нише у телефонного кабеля, бросишь пистолет и скажешь, что тебя заставили. Если успеешь – у тебя будет шанс.

Я достал пистолет, что прихватил на складе, и вложил ему в руку.

– А не сделаешь – умрёшь сейчас. От меня.

Мюллер смотрел на меня. Глаза бегали от пистолета к моему лицу, к потолку, откуда доносился топот.

– Stefan ist gestorben, weil du kein zweites Mal geschossen hast, – тихо сказал я по‑немецки. – Стефан умер, потому что ты не выстрелил второй раз. Тебе решать, зря или нет.

Сейчас ему пришлось выбирать не между жизнью и смертью, а между смертью труса и жизнью предателя.

И он выбрал жизнь.

Мюллер судорожно вцепился в пистолет, сунул мне свой вещмешок, набитый патронами и гранатами, провёл рукавом по разбитой губе, развернулся и, спотыкаясь в темноте, бросился к повороту. Мы слышали его шаги, неровные, торопливые. Потом он скрылся за углом.

Секунды тянулись мучительно долго. Десять. Двадцать. Тридцать. Рядом тихо дышали раненые. Молодой санитар зажимал рот ладонью, чтобы не закашляться.

И тут впереди, за поворотом, грохнул выстрел.

Потом ещё один. И истошный, срывающийся крик:

– Hierher! Die Russen sind im Lager! Sie haben Sprengstoff! – Сюда! Русские на складе! У них взрывчатка!

Загрохотала очередь. В ответ – свист, крики, лязг затворов. Топот сапог изменил направление. Немцы бросились к складу, к Мюллеру.

– Пошли! – я рванул Тарасова за рукав. – Быстро, пока они там!

Группа двинулась, как могла. Тарасов с Архипом подхватили носилки, санитар – раненого на спине, одноглазый и второй ходячий поволоклись следом. Я ковылял позади, держась за стену.

Коридор вывел нас к угольному спуску. Связанный часовой всё так же лежал между бочками. Архип отбросил задвижку и толкнул створку люка. Передний караульный выскочил из‑за кирпичного выступа на шум – Тарасов выстрелил первым, и немец рухнул поперёк прохода.

– Наружу! – прохрипел я.

Мы выбрались в переулок. Носилки несли на пределе сил, санитар хрипел и на ходу сплёвывал кровь. Архип тащил меня за ворот, и всякий раз, когда ноги подламывались, не давал упасть. Я перебирал ими, чтобы не висеть мёртвым грузом.

За спиной, в больнице, не стихала стрельба. Значит, Мюллер пока не дал им войти в склад. Жив ли он ещё – я не знал. Разница была. Просто вернуться и проверить я уже не мог.

Мы кое‑как пересекли пустырь и нырнули за уцелевшую капитальную стену разрушенного дома. До больницы по прямой оставалось не больше сотни метров, но теперь между складом и нами стояли два кирпичных массива. Архип подставил мне плечо и опустил за стеной. Я сполз на колено, хватая ртом воздух.

Стрельба оборвалась.

«Дошли до двери».

Земля вздрогнула раньше, чем я услышал звук. Из‑под ног будто выдернули опору – глухой, тяжёлый удар пришёл снизу, из больничных подвалов, и прокатился по кирпичам мне в колени. Я и без того едва держался – завалился на битый щебень и приложился головой.

Следом, приглушённо, сквозь стену, зачастили разрывы. Один за другим, всё глуше и глуше, будто кто‑то бил кувалдой по огромному железному листу: рвались ящики на складе. По проулку потянуло гарью и кирпичной пылью, а с уцелевших крыш где‑то рядом посыпалась черепица.

Архип что‑то кричал, Тарасов накрывал собой носилки, санитар волок раненого за стену. Я видел только, как открываются их рты. Звука не было.

В ушах стоял ровный, бесконечный звон.

Сквозь него я увидел, как Тарасов вскинул пистолет и беззвучно заорал. В проломе дома, через который мы только что прошли, одна за другой показались три серые фигуры…

Я лежал на спине, ощущая затылком осколки кирпича. Больно было, просто… п…!

Перед глазами плыли мутные круги, красные и чёрные пятна, сменявшие друг друга… а ещё, я нихрена не слышал. Я видел, как шевелились губы Тарасова, как летели куски штукатурки, как вздрагивали плечи санитара, но слышал только этот бесконечный звенящий гул.

Где‑то за спиной всё ещё рвались ящики на складе – приглушённо, будто под водой. Земля вздрагивала мелкой дрожью, в нос лез запах гари и кирпичной пыли.

Архип, Тарасов, санитар – их рты открывались в беззвучном крике. Я видел движение, но не слышал ничего, кроме этого высокого, ватного звона.

Я моргнул, пытаясь прогнать пелену перед глазами. Не с первого раза, конечно, но зрение начало восстанавливаться. Правда, когда чёткость мира вокруг вернулась, увиденное – мне очень не понравилось!

Первым в пролом протиснулся немец в длинной шинели. Он водил головой по сторонам, словно искал кого‑то. Хотя, чего это я? Не кого‑то, а явно нас. За ним шло двое солдат, заметно моложе «шинели». Они переступали через битый кирпич, держа винтовки наперевес. Стволы ходили из стороны в сторону, выискивая цель в разрушенном дворе.

Самым паршивым было то, что меня контузило: я ещё цеплялся взглядом за мелкие детали – каплю пота на виске «шинели», грязную, сбившуюся набок каску одного из молодых, из‑под которой выбивались светлые волосы, – но оценить угрозу целиком не мог.

Общая картинка была непонятной. Я реально не мог додуматься, что же нам надо было сделать?

Но тут, как оказалось по «знакам» отличия, ефрейтор поднял руку. Один из солдат остановился, а второй, повернувшись боком, начал медленно отступать к пролому. Он уходил. В моём сознании, наконец, всё сложилось так, как надо. Ефрейтор показал своему, чтобы тот позвал подмогу. Они нашли нас. Нашли того самого врага, который что‑то натворил. Теперь, времени у нас было просто в обрез.

Я попытался крикнуть, но горло свело спазмом. Изо рта вырвался лишь сдавленный хрип. Пальцы скребли по щебню, пытаясь найти опору, но тело не слушалось. Я видел, как Тарасов, лежавший за перевёрнутой тачкой, резко перевернулся на живот. Его правая рука, державшая ТТ, выпрямилась и…

Звука не было, была только небольшая вспышка оружия! Я увидел только короткую оранжевую вспышку, осветившую лицо капитана, и дёрнувшийся затвор пистолета. Ефрейтор, стоявший ближе всех, откинулся назад. Колени врага подогнулись, и он осел на битый кирпич, выронив винтовку.

Второй немец, тот, что остановился по приказу ефрейтора, бросился вправо, за остатки кирпичной кладки. Ствол его винтовки плюнул огнём прямо в нашу сторону. Кирпичная крошка брызнула мне в лицо. Острый каменный осколок резанул по щеке, оставив горячий, влажный след.