Я открыл дверь и окликнул я Сидорова:

– Гена, отправь немца обратно в яму.

Сидоров вздёрнул Шрайбера за локоть и повёл к выходу. Тот не упирался – шёл спокойно. Уже в дверях он на миг обернулся, но я не дал ему поймать мой взгляд.

Голова была ясная, как после удара об лёд. Теперь у меня была конкретика: место, карта. И одна поганая неизвестность. Кто второй проводник и сколько ещё таких предателей будет?

Светало. Медлить было нельзя. Каждый час теперь мог стоить нам жизни.

– Зыков! – окликнул я старшину. – Гену, Ганну, Фрола, Архипа – ко мне. Живо.

Совет собрался через пять минут. Я без предисловий выложил всё, что вытянул из Вани и Шрайбера. И услышанное многим не понравилось.

– Двадцать человек, – Фрол сплюнул. – Да они нас задавят, если попрут в нашу сторону! Отсиживаться нам надо…

– Не попрут, если не дадим им развернуться, – отрезал я. – Ждать удара здесь – самоубийство. Сидеть в обороне на гати – тоже. Скосят из пулемётов с гривы, на болото даже не полезут. Или миномётом накроют. Разведку мы снимем, на ловушки Фрола часть их напорется, но проблему эту не решит.

– Уйти глубже? – спросил Сидоров, но уже без прежней уверенности.

– С Верой, младенцем, пленными и людьми в Новиках? Утопим в трясине. Спрятаться? У них карта мелиорации и проводник. Держать только гать? Они нас просто обойдут по сухой гриве и расстреляют сверху. Значит, вариантов остаётся мало.

– Командир, – подал голос Сидоров. – Так что делать‑то будем?

– Решение у нас одно: бить первыми. Там, где они считают себя в безопасности и где нас не ждут.

– По их сбору? – уточнил Зыков. – По Высоте?

– По ней, – подхватил я. – Пока они собираются у канала и думают, что охотники здесь они. Мы ударим по ним малой группой подготовив ловушку.

– Почему просто не уйти? – спросила Ганна. – Мы ведь и раньше…

– Немцы не дураки, они уже опрашивают местных. Стёпка перед смертью не врал: про топь и дым он им доложил, гать вести подрядился. А если доберутся до Новиков – им и списка не понадобится: женщина с младенцем, дети с хутора, старики без скота, люди без вещей, те, кого раньше в Новиках не видели, – всё само на них укажет. Один испуганный язык, и у Юргенса будут и приметы, и имена. Уйдём мы, а потом немцы пройдут по Новикам и тех, кого ты, – я посмотрел прямо на неё, – своими руками увела в безопасное место, поставят к стенке. Увести туда людей и не тронуть Юргенса – значит привести их прямо под пулю.

– А если тронуть? – тихо спросил Зыков.

– Разнесём ему сбор на Высоте – прочёсывать опушку станет некому. Ни гати, ни грив, ни Новиков. Пока он соберёт новую группу и дождётся приказов, мы уже уйдём. Вот тогда список – просто бумага.

Ганна сжала губы и промолчала. Она не согласилась вслух. Просто поняла, что спорить тут уже не с чем.

– Нас слишком мало для двадцати человек, – Зыков скрестил руки на груди. – Одно дело – двух браконьеров по кустам ловить. Другое – боевую группу вырезать.

– Потому и говорю: диверсия, – я повернулся к Фролу. – У тебя же много взрывчатки?

Тот молча кивнул.

– Вот её и возьмём. План в общих чертах есть, осталось на месте всё организовать. Фрол здесь всё знает – и Кукуевку, и подходы к опушке, он и поведёт нас к Высоте. А ты, – я снова обратился к Ганне, – уводишь наших. Вера с младенцем, Даша, Чук, Петька – в Новики. Тропой Чука. Если через два дня мы не вернёмся…

– Я поняла, – она перебила меня. – Увожу всех в Новики.

– И Шрайбера с собой, – я усмехнулся. – Живой он ещё сгодится: обменяете на свои жизни, если у нас не выйдет.

Совет начал расходиться. Люди поднимались, разбирали оружие, тихо переговаривались – у каждого теперь была своя задача. А я задержался, смотря в одну точку, прокручивая в голове план…

– Стас, – окликнул Зыков от кострища. – Ты идёшь?

– Иду, – сказал я и поднялся. Права на ошибку у нас нет…

Ночью жар вернулся. Я лежал на топчане, смотрел в потолочную балку и пытался считать удары пульса.

Сердце частило, гулко и часто, – не сосчитать. Я сбивался на втором десятке и начинал заново, пока не бросил это бессмысленное занятие. Сонливость испарилась, и я повернулся, посмотрел на своих. Рядом, на полу, похрапывал Архип. Чук спал, свернувшись калачиком прямо за ним. Я присмотрелся к парнишке, а у того из‑под тряпья торчала щиколотка. Казалось бы, ну что такого? А вот в голове тут же пронеслось: пацану бы в школу, а не на болото. Фрол дремал сидя, привалившись к стене.

Я повернулся на бок. Что‑то хрустнуло в грудине, и вместе с этим хрустом пришёл кашель. Вдавил рот в руку, подавляя его… не хватало ещё всех разбудить. Вскоре, кашель отступил. Я отнял локоть от губ, посмотрел на ткань на которой остался тёмный отпечаток. Мелкий, с копеечную монету. Кровь.

Я долго смотрел на это пятно. Потом скомкал тряпицу в кулаке и сунул под топчан, в темноту. Чтобы никто не увидел… и не понял, что со мной происходит. Хотя… как мне казалось, Даша и так смотрела на меня последнюю неделю так, будто считала дни. Не стоило давать ей лишних поводов.

Попытался выдохнуть, успокоиться, но жар гнал всякие мысли, и сменить тему в голове, не получалось. Я прокручивал слова Шрайбера: «у нас есть другие проводники», и каждый раз эта фраза меня бесила. Ну вот как так? Как свои могут сдать соотечественников?

То вспоминал лицо Стёпки в тот миг, когда полоснул его ножом над ямой. То – его брата, Ваню: живого, скулящего, как побитая собака, того, из кого нам ещё предстояло вытянуть остаток сведений.

А ещё – Высота сто двенадцать. Мелиоративный канал. Двадцать человек, два пулемёта. Карта тридцатых годов, на которой все наши гати и сухие гривы. И где‑то в этом: второй проводник.

Где‑то ближе к третьему часу ночи жар пошёл на убыль. Не полностью, конечно, тело всё ещё горело, но мозг перестал плавиться. Я сел на топчане, свесил ноги.

В голове был план: ударить по сбору на Высоте. Первыми, пока противник ещё копит силы у канала и ждёт проводника, пока не вышел организованной колонной. А чем именно бить – миной на подходах, зарядом по технике и боезапасу, засадой накоротке, – это решать уже на месте, когда увижу их лагерь своими глазами. Загадывать точнее, не видя местности, – только себя обманывать.

Для всего этого нужна взрывчатка. Много взрывчатки, а ещё капсюли, детонаторы. И время, которого у нас – сутки, может, меньше.

Я нашарил сапоги, натянул на ноги. Натянул на себя трофейную немецкую куртку и вышел из избы.

На дворе стояла та особенная ночная тишина, какая бывает только на болоте. Ни ветра, ни птиц. Только где‑то далеко, невидимая за топями, ухала выпь. Туман лежал плотной пеленой, а я пялился на контур сарая…

Сарай… мне туда нужно?

Подошёл, отворил дверь, присел у порога привыкая к темноте. Потом разглядел Фрола – старик уже был там. Сидел на чурбаке перед низким столом, при свете огарка разбирая какую‑то ветошь. Увидел меня, он кивнул и спросил:

– Не спится?

– Не спится.

– Ну, садись. Раз уж пришёл, помогай.

Фрол отодвинулся, освобождая место. На столе, разложенные на газете, лежали жёлто‑серые кирпичи аммонала. Рядом моток детонирующего шнура, пара катушек бикфордова, коробка из‑под патронов, в которой хранились капсюли‑детонаторы.

– Слежался, – Фрол постучал пальцем по одному из кирпичей. – Лежал, поди, лет десять. В схроне было сыро…

– Надо крошить, – дополнил я его.

Взял в руки кирпич, повертел его…

Он действительно был твёрдым. Ногтём не царапался… и это было проблемой. Потому что вместо ровного детонационного фронта получали хлопок и чад, заряд не сработает как надо. Его нужно было измельчить… в крошку, в порошок, а потом уже засыпать обратно в мешочки или коробочки.