Ужин сегодня был – грибная жижа да остатки вчерашнего бульона. Дичи Архип третий день не брал: стрелять возле лагеря я сам запретил, а по силкам в такой сырости не набегаешься.

Зыков подсел ко мне на пенёк, молча протянул кружку. Я сделал пару глотков и вернул.

– Стёпка не заговорит, – сказал старшина, глядя на запад, где небо уже горело рыжим. – Я таких знаю. Лицо такое… нечеловеческое. Он скорее сдохнет.

– Стёпка мне и не нужен, – я вытер губы тыльной стороной ладони. – Мне Ваня нужен.

Зыков покосился на меня.

– Думаешь, расколется?

– Думаю, да. Он и так уже чуть не обмочился, когда ты наставил на него оружие. Стёпка – стержень. Убери стержень – Ванька посыплется. Ему ведь тоже жить хочется.

Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.

– Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… – Зыков помолчал. – Я бы его не ставил на допрос.

– Почему?

– Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего‑то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.

– Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут – куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.

– Один?

– Ты будешь рядом. Но говорю я.

Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:

– Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.

Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме – глянуть на ночь, как там наше хозяйство.

Шёпот я услышал шагов за пять. Сиплый, злой, сквозь разбитый нос – Стёпка.

– … мука… староста… – разобрал я обрывок. – Немец даст… только вытащи…

Я замер над краем. Вот оно что. Стёпка шептал не своим – в яме он нашёл единственных, кто был ему теперь по‑настоящему нужен. Пленных немцев. Гадёныш прикидывал: если фрицев отобьют свои – пусть замолвят, что он помогал, что он свой. Мешок муки, милость старосты – всё готов был выменять на пару немецких слов, только бы вытянули из ямы.

Шёпот оборвался.

Стёпка лежал у земляной стенки, глядя в землю. Связист‑немец сидел, подтянув колени. А Шрайбер смотрел на меня снизу вверх без своей обычной полуулыбки. Вот это и было ещё хуже.

Мурзик, чёрт бы его побрал, бесшумно выскользнул откуда‑то и остановился у моей ноги. Дёрнул ухом в сторону ямы, будто тоже слушал.

– Спать, – сказал я вниз по‑русски. – Всем.

Стёпка молчал. Связист в чужой речи не разобрался, лишь пожал плечами в недоумении.

А Шрайбер чуть опустил голову и очень тихо, почти без акцента, ответил:

– Понял.

Он сказал одно слово. Всего одно.

Но у меня по спине прошёл такой холод, что никакая лихорадка уже была не нужна…

Я сидел в избе, прислонившись к стене и думал… думал о немце. О слове, которое он сказал:

«Понял».

Он всё понял. И пока я тут пытаюсь унять трясучку в коленях, немец в яме наверняка просчитывает свои ходы.

Уснуть так и не вышло. Плюс ко всему, было тесно: рядом, у стены, похрапывали Чук, Архип и Фрол.

Тело, хоть и ломило так, будто по мне проехал поезд, но жара к счастью не было. Значит, и правда отпустило.

Зыков нашёлся у потухшего костра. Старшина сидел на корточках, грел ладони над остывающими углями и смотрел на меня без обычной своей ухмылки.

– Ты готов? – спросил я. – Пора решать по Кулаковым.

– Готов.

– Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу – значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.

– Идём.

Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку – его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.

Я стоял над Ваней сверху вниз и молчал. Пусть прочувствует. Пусть слышит, как бьётся его собственное сердце.

– Где немцы? – заговорил я наконец. – Сколько их? Откуда пойдут?

Ваня сглотнул, кадык дёрнулся.

– Не знаю… мы только следы искали… Стёпка всё решал… я ничего, я только за ним ходил…

Зыков сделал полшага вперёд, присел на корточки и процедил:

– Ты думаешь, мы с тобой тут в игрушки играем? Загадки загадываем?

– Я не…

– Значит, слушай сюда, Иван, – Зыков разогнулся. – Ты уже сделал всё, чтобы мы тебя пристрелили, как псину. Так что‑либо говоришь, либо в могилу. Ну.

Ваня всхлипнул и попытался вжаться в стену, будто это как‑то могло его спасти. И тут я сделал свой ход. Присел напротив и сказал холодным, спокойным голосом:

– Значит так, Ваня. Расскажешь всё – умрёшь быстро. Один удар, и ты ничего не почувствуешь. Начнёшь юлить, тянуть, врать – умирать будешь долго. Очень долго. Я это умею. Понял меня?

Ваня долго смотрел на меня, перевёл взгляд на Зыкова, словно тот должен был сказать, что я шучу. И, когда понял, что не шучу, затрясся ещё сильнее.

И сломался.

Сначала мы вообще не разбирали, что он нёс, пришлось дать подзатыльник. Но потом, наглотавшись своих слюней и соплей, он заговорил членораздельно.

– Немцы… они… дня через два только пойдут…

– Куда?

– Опушку болота прочёсывать… – Ваня судорожно икал, слюна тянулась по подбородку. – Стёпка… Стёпка их проводник. Он обещал сухие гривы показать и гать… он же тут всю жизнь… а я не хотел, братцы, честно! Это всё Стёпка! Он сказал, муки дадут, а то помрём с голоду…

Я слушал, кивал, но не перебивал. Мне нужны были не его эмоции, а сухие факты.

Значит, два дня. Если Ваня не врал и если немцы сами не решат ускориться. В таких делах срок, названный пленным, надо делить пополам. Считать у нас есть не «двое суток», а сутки с хвостом. И проводник, который знает каждую кочку и тропку. Вот же ж…

Когда Ваня замолк, опустошённый и дрожащий, я поднялся.

– Веди его к яме.

Зыков рывком поднял Ваню за локоть и потащил. Тот заскулил, попытался упираться, но старшина был сильнее.

У ямы, где сидел связанный Стёпка, сидел Гена. Увидев нас, Сидоров напрягся, перехватил винтовку поудобнее.

– Поднимай, – велел я, кивнув на яму.

Сидоров принялся за дело. Когда Стёпку выволокли наверх, Ваня запищал. А вот его брат, кажется, всё понял сам. Усмешка, которая держалась на лице Стёпы, пока его тащили наверх, сползла и сменилась яростью.

– Чего уставился, трус⁈ – заорал Стёпка, выплёвывая кровь и землю. Пришлось разок приложить его, чтобы был потише. – Если ты им хоть слово сказал, я тебя, сука, на ремни порежу!

Ваня зарыдал и зажмурился. Но мне нужно было, чтобы он видел. Я кивнул Зыкову, и тот схватил ноющего за волосы, запрокинул ему голову.

Стёпка вдруг перестал биться. Сплюнул кровь с землёй и осклабился – снизу вверх, мне в лицо.

– Режь, – прохрипел он. – Режь, командир. Только поздно уже. Я немцу про топь ещё третьего дня сказал. Про дым ваш, про то, что живёте тут. Гать показать посулился – так он и без меня дойдёт.

Он захлебнулся смешком, перешедшим в кашель.

– Ты меня в яму, а он придёт. И бабу твою найдёт, и щенка её, и всех, кого по деревням рассовали. Немец дотошный, никого уберечь не сможешь. Меня закопаешь, так он другого сыщет. Я тут не один такой умный…

– Это за то, что ты знал тропы и хотел провести по ним врага, – сказал я ровно. – За то, что продал своих соотечественников за мешок муки.

Достал нож, обхватил рукой лоб Стёпы – и всё.

Стёпка дёрнулся, у него булькнуло в глотке, и он обмяк. Я столкнул его в яму. Немцы внизу шарахнулись – тело с мокрым шлепком ударило по земле, кого‑то задело плечом. Связист коротко вскрикнул и отполз к стенке. Шрайбер не вскрикнул. Только замер, подняв лицо вверх, будто считал секунды до следующего трупа.