До канавы оставалось шагов пятьдесят.

Мы их прошли.

Скатились вниз, в глину, и каждый первым делом оглянулся – посчитать. Пятеро. Все.

Гена сплюнул грязь и просипел:

– Двести шагов, братцы. Дотянем.

И мы тянули.

Ползли, утопая в жиже, продираясь сквозь камыш. Ступни засасывало так, что вытягивать приходилось руками, и мышцы сводило судорогой от бедра до пятки.

Один раз я обернулся и поднял бинокль.

Дрезина стояла на насыпи. Пулемёт с неё поливал предболотный кустарник длинными, но пули уже не доставали: между нами легла низина, и они шли выше. Спускаться с насыпи в темноту немцы не стали. Ждали рассвета.

Рассвета ждали и мы. Только нам к нему нужно было исчезнуть.

Бинокль я утопил там же, в камышах, вдавив каблуком в ил. Тащить в болото чужую вещь с чужими цифрами на кольце – это тащить за собой ещё одну подпись.

Вода приняла нас чёрная и тяжёлая.

Сначала по пояс, потом по грудь. Она забирала последнее: делала ноги чужими, тянула вниз, гасила всякое движение. Мы шли, растянувшись гуськом, и Архип шёл рядом со мной. От его плеча по воде расплывалось тёмное облако и уходило назад, к камышам.

Он ни разу не сбавил шаг и ни разу не пожаловался. Лицо у него было такое же серое, как эта вода.

Кочегар начал захлёбываться на середине.

Он не умел так ходить. Он сбивался, останавливался, задирал подбородок и хватал воздух судорожно, как хватают его перед тем, как уйти под воду совсем. Я подгрёб к нему, взял за шиворот и потащил.

И тут меня достало.

В горле поднялось горячее, и я сплюнул в воду, и в темноте это было просто чёрным. Я знал, какое оно на самом деле. Второй раз – тоже. Оно набиралось снова, быстрее, чем я успевал избавляться.

«Пойдёт кровь – ты больше не командуешь. И кто ведёт вместо тебя – назови сам и вслух».

Она сказала это при двух стариках, у выхода с острова, глядя мне в подбородок. И я тогда назвал, чтобы слышали оба.

Я развернулся к Архипу.

– Кровь пошла, – сказал я. Голос вышел чужой, с сипом. – Веди через воду и до гривы. Как договорено.

Он посмотрел на меня одну секунду.

– Веду, – сказал он и забрал левее, туда, где под ногами держало.

Гена подхватил его под здоровый бок. Архип один раз дёрнулся, собираясь сбросить руку, потом оставил. Шёл он сам, дорогу выбирал сам, только часть его веса теперь нёс другой человек.

И на этом мне стало легче – не в груди, там уже ничего не могло стать легче. Просто одной ношей меньше, а ноша к тому часу была лишняя.

Кочегара я не отпустил. Я тащил его за шиворот и понимал, что ещё немного – и пойду ко дну сам, и тогда он пойдёт следом, а Архип с одной рукой не вытащит нас обоих.

Я держался на том, что если встану я, встанут все.

Сухая гряда вынырнула из тумана. Это была условленная граница: дальше своих Зыкову выводить запрещалось.

На гряде ждали Зыков, Даша, Костя и двое бойцов. После взрыва старшина вывел их к воде и остановил ровно там, где кончалась наша нитка. Первым из тумана проступило его лицо.

Зыков не спросил ни отзыва, ни слова. Посмотрел, в каком мы виде, и махнул рукой. Бойцы вошли в воду по бёдра и подхватили: Фрола – под руки, Архипа – под здоровый бок, кочегара – за плечи. Костя шагнул ко мне.

Он успел подхватить меня под локоть. Ноги всё равно сложились.

Я осел в мох, и меня накрыло сразу, всем разом. Кашель встал стеной, и я захлебнулся тем, что шло изнутри. В глазах потемнело, в ушах поднялся ровный звон, и время растянулось так, будто я лежал и давился уже с час.

Кто‑то повернул мне голову набок. Правильно повернул.

Кто‑то прижал флягу к губам. Вода была тёплая, с привкусом травы.

Я глотнул, и на секунду отпустило, а потом накатило снова.

Надо мной ходили лица: Даша, Костя, Зыков. Голоса шли глухо, будто из‑за стены, из соседней комнаты.

– … на бок держи. И не подымай.

– Ремень режь, к телу присох.

– Стас. Стас, слышишь меня?

Я слышал.

Гена сел рядом на корточки, мокрый, в глине по самые брови, и заговорил – не мне, а всем, кто был рядом, потому что доложить надо было при командире, а командир уже мало на что годился.

Он рассказывал про дежурку, и я слушал сквозь звон, кусками.

Что немой сидел на своём месте у стены, где сидел всякую смену, и чистил сигнальную лампу. Что унтер напротив курил трубку и читал газету и на него не смотрел – для них он мебель, тряпка, движение в углу.

Что позывной он взял свой.

Тот, который я велел передать через Чука: не сверять ни с чем, потому что он слышит их из комнаты, а мы из канавы. И он сидел весь вечер и слышал, как пост отзванивается, и запомнил сегодняшнее слово своими ушами.

Что когда унтер повернулся к окну – глянуть, как подходит состав, – кочегар взял трубку и крутанул ручку индуктора.

И заговорил.

Первый раз с двадцать второго июня. По‑немецки, ровным чужим голосом, четыре слова и три числа: позывной, номер поезда, путь, время.

Пост повторил всё, слово в слово.

Он подтвердил и положил трубку.

А потом, когда в дежурку с грохотом ввалились солдаты и заорали, он не двинулся с места. Стоял в углу с лампой в руках и смотрел, как они переворачивают стол и шарят по полкам, и ждал, пока они выйдут в коридор.

И только тогда упёрся ногой в нижнюю доску.

– Она пошла со второго толчка, – сказал Гена. – Он мне на пальцах показал. Со второго.

Я лежал и уходил.

Мир расплывался красными и чёрными пятнами. В них проступила дальняя землянка, в двух сотнях шагов от немецких вех. Кузьмин у стены, фляга справа. Хомутов и граната в ногах, под лапником, два узла на бечёвке.

Потом – Петькина рука на сигнальной верёвке. Придавленная жердью дверь. Рыжая морда в темноте, зелёные глазищи.

Перрон плыл в гари и пару. Зоська махала из паровоза, одна косичка расплелась. Дед стоял у неё за спиной, неподвижный и печальный.

Сквозь всё это я держал одно, потому что за него было заплачено: рампа заперта. Остряк вывернут, рамный рельс погнут, шпалы рвануло. Батальон постоит со своим настилом и своими лодками в тупике и будет таскать их с земли, на руках, по нашим просёлкам после дождей.

Двое суток. Может, трое.

– Стас… Стас… – донёсся голос Сидорова. – Командир, твою…

Я разлепил глаза.

И увидел не Гену и не Дашу.

Рядом на коленях сидел кочегар. Он держал мою руку обеими своими – тяжёлыми, с чёрными порами, – и губы у него шевелились.

Он говорил.

Тихо, хрипло, будто пробуя каждое слово на вес, как пробуют лопату угля перед броском в топку. По‑русски. Первый раз за всё это время.

– Спасибо… внук Фёдора…

Я лежал на мокром мху и пялился на странное белое небо, пытаясь понять, где нахожусь. Но самое хреновое в этом неведении было то, что я «свистел» на каждом вдохе. Рядом дышал кто‑то ещё. Я слышал его, но не мог понять, кто это мог быть.

«Что происходит?..»

Меня смущала белизна вокруг: мысли, если честно, были всякие. Мол, погиб, мол, в бреду, мол… мол‑мол‑мол. Надо было двигаться.

Повернул голову, и тут что‑то щёлкнуло в шее… следом пришла боль, и в голове появилась мысль, что вообще не нужно было двигаться. Почему? Да хрен его знает, состояние такое. Но зато я понял, что это за «небо» и белизна вокруг. Это был туман.

Понял я это, когда через эту «белизну» увидел лицо Архипа. Он сидел рядом со мной, где‑то в метре. Туман качнулся, поплыл, и через него я различил его бледное лицо. Старик был спокоен и смотрел куда‑то перед собой, а вот я смотрел на его рану. Левая рука по‑прежнему висела плетью, перетянутая ремнём поверх телогрейки. Повязка на плече потемнела, что говорило о банальном: кровь пропитала её насквозь и уже подсыхала по краям, стягивая ткань.