Охрана шла по бокам. Два солдата с маузерами за спинами. Они не смотрели по сторонам. Слишком уж были расслаблены, что подтверждало мою теорию о том, что район под их контролем.

Они прошли мимо меня в десяти метрах – и в этот момент меня скрутил кашель. Я зажал рот ладонью, стиснул зубы, но в груди всё равно булькнуло, глухо, коротко.

Ближний охранник остановился. Повёл головой, вслушиваясь. Рядом Архип сильнее вдавил ладонь в горло пленного, и тот обмер. У меня потемнело в глазах от задавленного кашля, но я не шевелился. Немец сделал полшага в нашу сторону, вглядываясь в кусты…

– Давай, – выдохнул я, не дожидаясь, пока он поймёт.

Сидоров и Зыков рванули с места одновременно с выстрелом Архипа.

Дальний охранник дёрнулся, как будто споткнулся, и упал лицом вперёд, прямо в колею.

Второй, ближайший к нам охранник обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже был рядом. Он не стал стрелять. Он просто обхватил немца за горло рукой, а другой рукой ударил ножом под лопатку. Раз, другой.

Связисты замерли. Один, рыжий, бросил катушку, второй, с телефоном, вскочил, выронив аппарат. Лошадь заржала, шарахнулась в сторону и чуть не опрокинула телегу. Старик‑возница упал на колени, закрывая голову руками.

И в этот момент наш пленный, тот, что лежал рядом со мной, почувствовал, что вот он, момент, когда можно спастись. Он дёрнулся, открыл рот, но не успел. Я ударил его рукоятью ножа по виску и вскочил, достав пистолет и почти бегом направляясь к тропе.

– Руки вверх! – рявкнул Сидоров в тот момент, когда я вышел из кустов. Гена вскинул МР‑40 к плечу и направил её на ближайшего немца. – Руки вверх!

Рыжий связист поднял руки так быстро, словно его подбросило пружиной. Его лицо стало белым, как мел. Второй, с очками, попятился, но споткнулся о борт телеги и сел обратно на ящик.

– Не двигаться! – крикнул я на немецком, и направил «Парабеллум» на связиста с очками. – Сидоров, бери аппаратуру. Зыков, свяжи их.

Сидоров действовал быстро. Он подошёл к телеге, схватил чёрную коробку телефона, осмотрел её. Потом схватил сумку, которая висела на плече у рыжего связиста.

– Стас, – сказал Сидоров. – Тут кусачки, смотка и какие‑то бумаги.

– Кабеля сколько?

– На катушке метров сто, не меньше. И на телеге ещё бухта.

«Хм, и куда они это всё тянули…»

Я подошёл к связисту в очках.

– Как тебя зовут? – спросил я на немецком.

– Шрайбер, – ответил тот, заикаясь. – Ефрейтор Шрайбер!

– Шрайбер, – повторил я. – Ты связист?

– Да, – он аж вскрикнул. – Господин…

– Молчи, – оборвал его я. – Отвечай только когда спрашиваю.

Короткие рубленые фразы – вот и весь мой немецкий. «Стой», «руки», «имя», «как часто». На команду и простой вопрос меня хватало. А вот затарахти Шрайбер сейчас в ответ длинно и гладко – и я поплыл бы, выхватывая по слову из трёх. Но пугать стволом можно и без словарного запаса.

– Как часто вы докладываете на центральный узел?

Шрайбер замялся, и я приставил ствол «Парабеллума» к его лбу.

– Каждый час, – быстро сказал он.

– Какой пароль на сегодня?

– «Баум».

– Какой позывной вашего узла?

– «Адлер».

– Чей кабель вы тянули?

– Это линия к планируемому посту у мельницы!

«А хватило бы? – задумался, прикидывая, сколько мы прошли. – Блин, мы километра два хреначили по лесу. Напрямую, возможно, они бы дотянули, но вот так, по тропе… хрен его знает. Ладно, разберёмся.»

– Так, ладно, – сказал я. – Зыков, убери катушку с дороги и оттащи трупы в кусты. Старика подними.

Зыков не тронулся с места. Кивнул на связистов, потом в сторону кустов, где лежал наш первый пленный с рассечённым виском.

– Троих теперь потащим? – сказал он тихо. – Больного тебя, старика да эту ораву? Командир, мы не конвойный полк. Одного за язык – понимаю. Остальные – гиря на ногах.

Он был прав. Каждый лишний пленный – это чужие руки, занятые не боем, а караулом. Но пустить в расход связиста в очках, я сейчас не мог. Слишком дорог он мне вдруг стал.

– Очкарика вяжем крепко, глаз с него не спускаем, – сказал я. – За него отвечаешь головой. С остальными решим позже.

Зыков зыркнул на меня исподлобья, сплюнул и пошёл к трупам. Спорить не стал – сделал, потому что я так велел. Вот только зарубок этих на нашем с ним счёте набиралось уже слишком много, чтобы я и дальше делал вид, будто их не считаю.

Старик‑возница всё это время стоял на коленях в грязи и мелко крестился, глотая слова. Когда Зыков вздёрнул его за шиворот, старик вцепился в мой рукав.

– Паночку… я ж ничога не бачыў, – зашептал он. – Ничога. Отпусти, Христом‑богом…

Вот только видел он всё. Отпустишь – расскажет первому патрулю. А не расскажет сам, так немцы вытрясут: за пропавший обоз с местных спросят первыми. Убить старика я не мог – рука не поднималась на своего, безоружного. И отпустить не мог тоже.

– Пойдёшь с нами, дед, – сказал я. – Живой. Дальше поглядим.

– Сидоров, – позвал я. – Проверь линию. Работает ли или нет.

Сидоров уже возился с телефоном. Он покрутил рукоятку, прислушался.

– Слышу, – сказал он. – Линия живая! Только это… я ни черта не понимаю на немецком… какой‑то шнель… или шнеля… – Гена вдруг застыл, вслушиваясь. – О, Вебер… они сказали, Вебер!

И меня прошибло холодом но не от лихорадки. Линия у нас была. А толку? Свободно, как немец, говорил только Лёва. Вот только он остался лежать под приметным деревом.

Мой ломаный немецкий тянул на «стой», «руки», «имя» – короткие команды да простые вопросы. Но беглую речь в трубке, глухую, в помехах, я не тянул: выхватывал отдельные слова и не мог полноценно вести беседу.

А там, на том конце, уже спрашивали про Вебера. С той самой тревожной ноткой в голосе, которую даже я, без языка, ни с чем бы не спутал: связной не вышел на связь, обер‑фельдфебель молчит, и центр уже почуял неладное.

Значит, времени у нас было не два‑три часа. Меньше. Линия из козыря на глазах превращалась в петлю.

Я перевёл взгляд на пленного связиста в очках.

Заговорить за меня в эфире теперь мог один Шрайбер. Единственный, кому это по зубам, – и единственный, кто одним лишним словом с наслаждением утопит нас всех.

Он поймал мой взгляд и всё понял. Его очки съехали на кончик носа, но он не стал их поправлять. Просто смотрел на меня и ждал, и не разобрать было, чего в этом взгляде больше – животного страха или холодного расчёта…

Немецкий голос в трубке уже не спрашивал, а требовал.

– Тише, – я прижал палец к губам, хотя Сидоров и так замер, вжав трубку в ухо. – Не отсоединяйся. Слушай.

Гена кивнул и посильнее сжал чёрную коробку полевого телефона. Немецкий аппарат образца 1933 года – если мне не изменяла память. Тяжеленный, литой из бакелита аппарат, который в народе прозвали «результатом союза инженера и садиста». Но сейчас он был для нас ценнее золота.

Сидоров чуть скривился, вслушиваясь в треск и быстро бормочущий немецкий голос.

– Ничего не понимаю…

– Давай сюда, – я протянул руку. – Быстрее!

Немцы на «том конце» нервничали. Повторяли: «Вебер, ответьте». Даже, кто‑то рычал и ругался матом.

Я перевёл взгляд на ефрейтора Шрайбера. Тот трясся так, что дужка очков подрагивала на переносице, а кадык ходил вверх‑вниз, будто он давился каждым вдохом. Рыжий связист рядом с ним и вовсе закрыл глаза, словно надеялся проснуться в казарме.

– Каждый час – это я уже понял, – я чуть сильнее вдавил ствол пистолета ему в лоб. – А допуск? Сколько у вас есть, пока центр не поднимет тревогу? Говори честно, или я тебя выпотрошу!

– Д‑двадцать минут, – заикаясь, выдавил он. – По расписанию. Мы… мы должны были подключиться к линии у мельницы и проверить целостность. Если не звоним в течение двадцати минут после контрольного времени, узел объявляет тревогу.