Я подошёл к жердине, на которую Гена поставил Фрола. На ней, на сухом месте, выше уровня воды, я увидел то, чего не видел раньше: там был след! Причём чёткий, свежий, с отчётливыми отпечатками гвоздей на каблуке. Но самое главное – это был след немецкого сапога с подкованным каблуком: такие носили в полевых частях, а не в гарнизоне.

А рядом, на мху, валялся обрывок шпагата. Я поднял его, растянул между пальцами. Узлы шли через шаг – ровно, аккуратно, как их вяжут для промера глубины. Грубо говоря, завязал, опустил до дна, посчитал узлы – и получил глубину. Простой дедовский способ, которому не нужны ни рулетка, ни рейка. И это было прямо здесь.

– Гена, – позвал я.

Он подошёл, посмотрел на шпагат, на отпечаток.

– Промерщики, – Гена повертел обрывок в пальцах. – Малая группа. С бумагой, рулеткой. Тут ещё, глянь, – он указал на отпечаток рядом. – Собака с ними.

Он покосился на меня.

– След свежий. Часа четыре‑пять. Назад уже не пойдут. Думаю, сейчас они на базе.

– И что это нам даёт? – спросил Зыков.

– Они нам нужны, – я повернулся к старшине. – Взять их, когда начнут мерить следующий участок. Забрать планшет старшего, узнать, какие точки уже промерили и куда пойдут завтра.

Зыков посмотрел на меня внимательнее.

– По‑тихому снять группу и забрать бумаги?

– Верно. Но по следу сейчас не пойдём. До острова ведёшь ты. Антося надо вызвать уже сейчас. Если промерщики выйдут ночью, второго случая не будет.

Зыков посмотрел на кровь в мху, потом на след.

– Ефремов!

– Я!

– Антося в лицо знаешь? Нитку до секрета помнишь?

– Так точно. По зарубкам на орешнике.

– За сколько доберёшься?

– Час, если по кочкам.

– За час и вернёшься, – сказал Зыков. – Не гони так, чтобы самому остаться в топи.

Боец кивнул, скинул сапоги, оставшись в портянках, и нырнул в туман. Брызг почти не было – умел ходить по болоту.

Я посмотрел ему вслед и тут же согнулся пополам – накатил кашель. Я давил его, прижимая рукав ко рту, пока не почувствовал во рту знакомый металлический привкус. Выплюнул тёмное в мох.

Зыков молча забрал у меня жердь и поставил Гену рядом.

– До острова между вами, – сказал он. – Ещё раз кровь пойдёт – понесём.

Я кивнул. Спорить тут было не с чем.

Мы двинулись дальше, длинной ниткой пробираясь между мочажинами к нашему острову. Туман начал редеть, и над ним проступили верхушки сосен. Где‑то там, впереди, за топью, был наш остров, и к нему мы вышли к середине утра.

Даша встретила нас у родника. Молча, без вопросов. Посмотрела на Архипа – тот шёл сам, но левая рука висела, и морфий начинал сдавать, – и повела его в лазарет.

– Кипяток. Соль. Чистую марлю. И свет сюда, – Даша ткнула Косте пальцем в сторону печурки.

Костя растопил печурку, и, когда вода закипела в жестянке, Даша начала работать.

Сняла повязку. Края раны разошлись, из глубины снова сочилась тёмная кровь. В размочаленной ткани застряли земля и волокна телогрейки. Даша промывала рану тёплой кипячёной водой со слабым раствором соли, выбирала то, что видела, и в конце рыхло прикрыла чистой марлей, оставив край для оттока. Архип сидел на нарах, и Костя держал его за плечи, и старик не издал ни звука. Только выдохнул – длинно, рвано, – и закрыл глаза.

Даша подняла снятую повязку. Губы у неё сжались, складка между бровей стала глубже.

– Двое суток. Может, трое, чтобы добраться до хирурга, – сказала она. – Потом можем опоздать. Рана грязная, рука не работает. Пойдёт жар, запах или почернеют края – начнётся заражение. Тогда потеряем не только руку. Нам нужен хирург, стол и эфир – то, чего у нас нет.

– За двое суток мы что‑нибудь придумаем, – я упёрся ладонью в край нар.

– Ты это говоришь каждый раз! Где ты его достанешь? – Даша скомкала повязку, и между её пальцами выступила мутная влага.

– Даша, мы каждый раз что‑нибудь да придумываем, – я покосился на неё. – И каждый раз мы выпутываемся из сложных ситуаций.

Она разжала пальцы, свернула повязку и сунула в жестянку с кипятком – кипятить, чтобы использовать снова. Ткань была дефицитом, и Даша экономила её, как патроны.

Я вышел к роднику.

Совет я проводил сидя у пня, уперев локти в колени. Так тело меньше мешало соображать, а соображать надо было много. Собрались Зыков, Тарасов, Гена, Фрол. Даша осталась в лазарете. Её часть решения уже прозвучала: двое суток.

– С базы снимаемся, – начал я. – Завтра. Базу сворачиваем.

– Почему? – Тарасов шагнул вперёд. – Мы столько всего здесь сделали…

– Потому что такими темпами уже завтра они выйдут к этой гриве. С промерами, с собакой, с картой местности.

Тарасов промолчал. Спорить он умел, но здесь слова кончились.

– Вес распределяю заново. Зыков, ты берёшь оружие и патроны. Тарасов – продовольствие и инструмент. Гена – связь и провод. Фрол – всё своё, что осталось. Всё, что не входит в одну ходку, – в схрон на гряде.

– Куда уходим? – Зыков присел над картой, уперев ладонь в край пня.

– На запасной остров, через дальний рукав. Место, которое Чук показывал, – сухая кочка с ельником. Меньше, хуже, но подальше от гривы. Оттуда пустим след к восточной стороне Кукуевки, не заходя к домам.

Тарасов поднял голову.

– К Кукуевке? Зачем?

– Не в деревне. На старой вырубке восточнее. След к жилью не подводить.

Я расстелил на пне карту, которую мы сняли с Высоты 112 ещё неделю назад. Рваная, мятая, с грязными разводами – но сетка на ней была видна. Квадраты, нанесённые от руки, с номерами в углах.

– Смотри, – я положил рядом Петину бересту. – Пикеты сорок один, сорок два, сорок три. На карте эти номера ложатся вдоль одной линии – через соседние клетки, прямо к нашей гриве.

Тарасов наклонился, посмотрел, потом поднял на меня глаза.

– Значит, они знают, где мы.

– Они знают, где болото. Где мы – ещё нет. Но промерщики ходят каждую ночь, и каждый раз ближе.

Тарасов провёл пальцем от нашего острова к Кукуевке и задержал ноготь на пустом квадрате.

– А ложный лагерь – зачем?

– Чтобы они нашли. Костры по мокрому лапнику – дым, но не огонь. Следы к воде – свежие, множественные. Гильзы – наши, трофейные, немецкие, вперемешку. Ветошь на кустах, обрывки бинтов. Всё, что говорит: тут было двадцать человек, и они ушли на восток.

– Кукуевка – это далеко, – Зыков отмерил расстояние на карте двумя пальцами.

– Недалеко. Вёрст пять, если водой. Тарасов берёт двоих своих: с одним ставит лагерь, второго сразу пускает на отвод. К ночи все трое должны вернуться назад.

– Моих и так мало!

– Один поможет тебе с лагерем. Второй уведёт след. Меньше не выйдет.

Тарасов кивнул. Принял молча – с той злостью, которая не выходила наружу, а уходила куда‑то в голову. И я понимал, что рано или поздно он сорвётся.

– И последнее, – я повернулся к Зыкову. – В городе мы оставили след. Вчерашней ночью, когда Ганна вела семьи к кирпичне, у пролома появилась посторонняя баба. Привела дочь Стефана и ушла. Про точку знали Ганна, путеец и я, а эта пришла прямо к пролому, не ища. Значит, кто‑то четвёртый сказал ей, куда идти.

– И этот четвёртый знает про кирпичню, – Зыков провёл большим пальцем по ремню автомата.

– Знает. После взрыва кирпичню будут проверять. Но главное – в Гродно за одну ночь опустели три двора путейцев. Восемь человек ушли оттуда к кирпичне, девятая пришла отдельно. Если немцы проверяют подворные списки, а они проверяют, то три пустых двора…

– Это трое исполнителей, – Гена сдвинул лежавшую на пне карту и посмотрел на меня.

– Верно. Если немцы сложат пустые дворы с диверсией на путях, они возьмут всех троих. И Богатырёва – первым.

– Связь с Богатырёвым, – Зыков посмотрел на меня. – Надо… оборвать. Больше никаких встреч и так далее.

– Связь обрываем молчанием, – сказал я. – Никаких людей в город. Любая записка сейчас приведёт к Богатырёву быстрее нас.