Я наблюдал за его руками, а сам прокручивал в голове новый план. Высота сто двенадцать. Канава. Юргенс. Двадцать человек. Два пулемёта. Мы не могли пойти в лобовую атаку. Мы не могли даже просто засесть в кустах и отстреливаться. Нас бы смяли за минуты.

Внезапно грудную клетку «прострелило». Я согнулся пополам, закашлялся, попытался прикрыть рукой рот. И… пожалел об этом.

В ладонь полетели брызги.

«Всё, если я не найду антибиотики… хотя, какие к чёрту, антибиотики? Надо лечиться. Много есть и спать в тёплом месте. Искать лекарства, или я сдохну…»

Я быстро спрятал руку за спину, вытер её о штаны. Жар вернулся, ибо тут же мой лоб покрылся испариной.

Твою же мать… достал фляжку, сделал глоток тёплой воды, но от неё легче не стало. Перестало першить, конечно, но появился вкус горечи… противный такой!

– Готово, – неожиданно заявил Фрол и протянул мне сумку с малыми зарядами. В ней лежало пять аккуратных узелков. – Они такие… не слабые получились.

– Самое то, – кивнул я. Только аммонал воды боится: подмокнет – и вместо взрыва получим мокрый чих. Я велел Фролу обмотать обе сумки, большую и малую, в трофейную плащ‑палатку да в кусок промасленного брезента и стянуть бечёвкой наглухо. Лишь после этого перекинул большую сумку через плечо. – Всё, все готовы? – в ответ были молчаливые кивки. – Тогда, Чук, как пойдём⁈

– По старой водоотводной канаве, – тут же ответил мальчишка, и скользнул в заросли осоки. Мы двинулись следом.

Водоотводная канава была прокопана ещё до революции, для осушения болота под пашню. Время превратило её в грязную артерию, заросшую рогозом и осокой, по самые края залитую чёрной стоячей водой. Мы шли, низко пригнувшись. Вода доходила мне до груди, ледяная, с тяжёлым запахом гниющих водорослей и болотного газа. Грязь засасывала сапоги, приходилось с силой выдирать ноги из чавкающей жижи.

Я двигался вторым, за Чуком. Жар в голове мешал сосредоточиться, перед глазами плыли тёмные пятна. Да и шагать было… сложно. Вода, иногда, доходила до подбородка… так что идея найти лекарство, стала ещё более «острой» и навязчивой.

Ну вот справимся мы с этим лейтенантом и его солдатами, но, куда дальше? Где мне найти хоть что‑нибудь, чтобы унять этот кашель, вылечиться, да и вообще, полноценно встать на ноги⁈

За мной пыхтел Зыков, старшина матерился сквозь зубы, но тихо. Сидоров и Архип тащили оружие над головами, чтобы не замочить затворы. Обе сумки с зарядами мы тоже держали на весу, над самой водой: обмотка обмоткой, а окунать взрывчатку с головой я не собирался. Фрол замыкал цепь.

Канава петляла между кочками. Несколько раз мы натыкались на топляк. Приходилось перелезать через стволы. К тому же, туман был настолько плотным, что он не только скрывал нас от «противника», но и лишал нас обзора. Так что, мы ориентировались только на Чука.

Комары и мошкара задолбали… а ещё мой жар сменялся ознобом, мышцы сводило судорогой. В какой‑то момент я споткнулся о затопленный корень, ушёл под воду с головой – но сумку с зарядами в последний миг вскинул над собой, не дал ей утонуть. Даже побарахтаться не успел, как меня вытащил Зыков.

– Держись, командир, – шепнул Зыков. – Ещё немного, ты чего⁈

Через два часа изматывающего пути Чук остановился. Поднял руку. Мы замерли. Я осторожно выглянул из осоки.

Немецкий бивак располагался на возвышенности, у кромки мелиоративного канала. Поляна была окружена редким сосняком. Лейтенант… не дурак. Хорошо подготовился!

Двое часовых стояли у пулемётов, ещё один сидел на сосне… а также, было двое, который бродили по периметру, патрулировали, сволочи… причём, пулемёты стояли так, что прикрывали все подходы с болота. Повозки с боеприпасами выстроены в ряд у края поляны, что было очень удобно, как им, так и мне… а ещё там были палатки, натянутые между деревьями.

Я наблюдал за всем этим, наверно полчаса, не меньше. После, отполз назад, к своим. Мы залегли в густом кустарнике на краю канавы. Вода стекала с нас, образуя тёмные лужи.

– Ну? – шёпотом спросил Зыков.

– Часовые по кругу, – ответил я так же тихо. – Пулемёты простреливают гать и гриву. Если мы попрём на них через топь, ляжем все. Немецкий лейтенант выставил охранение так, что мышь не проскочит.

– Меняем план? – Зыков посмотрел мне в глаза.

Я закрыл глаза и в памяти снова появился увиденный немецкий лагерь: повозки, часовые, ровные ряды палаток. Мой изначальный план – заминировать гать и подорвать её, когда немцы пойдут по ней, теперь, казался детской забавой. Юргенс не поведёт своих людей по узкой топи, не прикрыв фланги. Он не полезет в бутылочное горлышко, когда есть возможность обойти нас по гриве и расстрелять из пулемётов. Мы окажемся в ловушке, и наши заряды просто глухо хлопнут в пустоте.

Теперь же, в голове вырисовывалась совершенно иная картина. Прямо здесь, на этой поляне, враг чувствовал себя в безопасности. Они ели, спали, чинили снаряжение. Они готовились к охоте на нас, не подозревая, что мы уже рядом.

Я отодвинулся от края канавы, лёг на спину в холодную грязь.

– План меняется, – сказал я Зыкову, глядя в серое небо. – На гать мы не вернёмся, и большие заряды, что берегли для неё, лягут здесь. Бить их будем на этой поляне…

– Бить будем на этой поляне, – повторил я, обращаясь больше к себе, чем к Зыкову. – Точнее…

Я замолк, перевёл взгляд на старшину. Тот сидел рядом со мной на корточках. Вытирал лицо рукавом и смотрел на меня так, словно я должен был сказать какую‑то истину. Не знаю, что он ждал…

– В общем, – всё‑таки продолжил я. – Сначала нужно снять весь дозор, но без стрельбы! Когда закончим с часовыми, Фрол будет минировать повозки с боеприпасами. Как только заряды будут заложены, я пойду в штабную палатку…

– Зачем? – уточнил Гена.

– Затем, Ген, – немного недовольно ответил я. – Что там, внутри, по идее, должен находится тот самый лейтенант. А значит, там карты, документы и всё в том же духе. Как только я подам сигнал – подрываем. Понятно?

Зыков кивнул, не говоря ни слова. Он уже давно перестал спорить со мной, когда речь шла о тактике. В этом смысле старшина был идеальным заместителем: чётко понимал, когда можно давить, а когда нужно просто выполнять приказ. Сейчас было именно второе.

Только вот меня жар, который во время движения по канаве отступил, вернулся с новой силой. Голова гудела, во рту стоял мерзкий металлический привкус, но сейчас это не имело значения. Нужно было работать. Лечиться я буду потом. Если это «потом» наступит.

– Зыков, – я повернулся к старшине, – берёшь на себя наземных часовых. Двоих, что ходят по периметру.

– Хорошо.

– Но, работаем только с ножами! Если кто‑то из них успеет крикнуть…

– Понял, – коротко ответил Зыков. – Сидоров и Архип прикрывают с флангов?

– Прикрывают – потом. А сперва – пулемёты. Это главное. Два МГ на сошках простреливают всю гриву. Начнётся пальба, они успеют залечь за щитки – нас, шестерых, сметут за минуту. Поэтому так: Архип – с правого фланга, от поваленной сосны, снимает дальний расчёт. Сидоров – слева, у канавы, берёт ближний. Обоих – ножами, тихо, по моему движению, не раньше.

– А если у них там второй номер, подносчик? – Сидоров нахмурился. – Не подберёмся вдвоём на два ствола.

– Тогда крайний вариант: один малый заряд Фрол сунет под ближнее гнездо, к их же ящикам с лентами, и оно уйдёт вместе с повозкой. Но это на самый край – взрыв поднимет лагерь раньше, чем я управлюсь в палатке. Ножи – приоритет. Огонь открываете, только если тревога уже поднята.

Я обвёл взглядом остальных. Фрол сидел чуть поодаль, перебирая свои заряды. Чук сидел рядом с ним. Парнишка был бледен, но собран. Он понимал, что и от него тоже зависела жизнь всех нас.

– Чук, – я посмотрел на проводника, – ты будешь с Фролом. Помогаешь ему нести заряды, показываешь подходы. Как только Фрол заложит взрывчатку, отводишь его к канаве. Быстро, тихо. Понял?