– Назад! В подвалы! – рявкнул Тарасов в темноту коридора. – Уходите нижним ходом!

Из глубины донёсся ответный крик, потом загрохотала захлопнутая дверь. Возвращаться означало повести немцев прямо к раненым. Капитан дёрнулся было назад, остановился и стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Основная колонна теперь уходила своим путём – если успеет. Мы остались с теми, кто уже оказался во дворе.

Путь назад, в больницу, был отрезан. Через высокий забор с носилками не перелезть, а на калитке болтался тот самый амбарный замок. Сам замок – толстый, чугунный. Зато скоба, в которую он был продет, держалась на ржавых шурупах в рассохшемся косяке.

– Тупик! – Зыков вскинул винтовку. – Командир, мы в мышеловке!

– Не замок бей, – прохрипел я. – Скобу из дерева рви!

Зыков подскочил к калитке, но из больничной пристройки уже доносились свистки и топот. Времени выламывать запор у нас могло не хватить.

Стефан посмотрел на калитку, на приближающиеся тени, потом на дочь. И всё понял.

Поляк опустил дочь на землю и выпрямился.

– Ведите её к свояку! – крикнул он. – За костёлом, дом с ржавой красной крышей и белой трубой! Постучите трижды. Дочка узнает!

Он наклонился, поднял «Вальтер», выпавший из кобуры убитого жандарма, но стрелять не стал. Прижал пистолет к бедру, чтобы издали не бросался в глаза, и выбежал навстречу немцам.

– Hier entlang! Die Russen sind da drüben! Zum Fluß! Schnell! – заорал он, размахивая свободной рукой. – Сюда! Русские побежали туда, к реке! Быстро!

Немцы на мгновение замерли. Один узнал больничного фельдшера в белом халате и первым повернул вслед за ним. Остальные подхватили движение: свистки повторились, топот изменил направление. Стефан побежал к соседнему двору, продолжая орать и увлекая их за угол.

Там хлопнул одиночный выстрел. Значит, всё‑таки пустил в ход «Вальтер». Стефан закричал – уже не по‑немецки. И только после этого ударила короткая очередь.

Он купил нам жизнь. Свою продал.

Зыков не смотрел ему вслед. Развернулся и с размаху ударил прикладом не по замку, а по скобе. Шурупы вылезли из дерева на палец. Второй удар расколол косяк, третий вырвал запор вместе с щепой. Замок остался цел – просто повис на выдранной скобе.

– Пошли! – рявкнул Зыков, выталкивая Прохора с носилками в узкий проулок.

Я поднял Стефанову дочь и сунул её на руки Зыкову. Старшина прижал девочку к груди одной рукой, второй перехватил винтовку. Мы вывалились в проулок. За спиной снова ударила очередь – длиннее первой.

«Царствие тебе небесное, Стефан».

Мы уходили рывками по заваленным щебнем проулкам. На открытых местах почти бежали, насколько позволяли носилки; за заборами и в проломах сараев снова переходили на шаг. Город вокруг жил своей ночной, оккупационной жизнью: где‑то лаяли собаки, рычали моторы грузовиков, хрипели мегафоны с немецкими приказами.

Моё тело двигалось на чистом адреналине. Лихорадка отступила на задний план, но давала о себе знать: перед глазами плыли радужные круги, ноги становились ватными, а в ушах стоял непрерывный монотонный звон. Архип, видя, что я заваливаюсь на поворотах, схватил меня за ремень и потащил за собой, как мешок. Я перебирал ногами, чтобы не висеть на нём мёртвым грузом.

Тарасов взял на себя ориентирование. До войны его часть стояла неподалёку, и эти дворы он знал лучше нас.

– Левее! – хрипел он, сворачивая в щель между обгоревшими стенами. – Через подвал двенадцатого дома! Там проход в соседний двор!

Мы спустились в тёмный подвал. Пахло жжёной тканью и мокрой штукатуркой. Носилки с Вороновым застревали между столбами, Прохор и Сидоров кряхтели, протаскивая их. Девочка на руках у Зыкова тихо плакала. Мы вылезли с другой стороны, перебежали открытый пятачок у разрушенной синагоги. В этот момент по параллельной улице с рёвом пронёсся немецкий грузовик с солдатами. Свет его фар скользнул по обломкам стены в метре от нас, но нас не заметил. Комендатура стягивала силы к больнице. Там сейчас, наверное, перетряхивали каждый угол, но здесь нас уже не было.

Дважды мы отлёживались в чужих подвалах, пока над головой проходили патрули. Остальные остановки длились ровно столько, сколько требовалось, чтобы сменить носильщиков и дать Воронову глоток воды. Я ещё в больнице назначил порядок движения и смены, поэтому даже теперь, когда Архип почти волок меня за ремень, люди продолжали выполнять план без новых приказов.

К рассвету мы добрались до окраины. Здесь бомбёжка прошлась лишь краем: попадались выбитые окна и сорванная черепица, но улицы уцелели. Покосившиеся заборы, огороды, лопухи. Воздух пах печным дымом, а не гарью и кровью.

Прохор оказался местным и сразу понял, о каком костёле говорил Стефан. За ним нашлось три красные крыши. Первые две были черепичными и слишком новыми. Третья – ржавая, над большой покосившейся избой, с выбеленной печной трубой.

Девочка на руках у Зыкова увидела дом и вдруг перестала плакать. Потянула старшину за ворот и показала пальцем:

– Тётя Ядвига… там.

– Значит, пришли, – выдохнул Прохор, опуская носилки.

Он трижды быстро постучал в ставень, как велел Стефан.

За ставнем что‑то скрипнуло. В щели мелькнул глаз. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалось испуганное, морщинистое лицо старой женщины.

– Кто такие? – прошептала она с акцентом.

– От Стефана, – хрипло ответил Прохор. – С дочкой его.

Женщина ахнула, распахнула дверь пошире и махнула рукой в темноту сеней.

– Заходите, быстро! Христос ради, заходите, пока не увидали!

Мы завалились внутрь, женщина торопливо заперла дверь на засов, накинула цепочку.

– В подпол, – скомандовала она. – Там места на всех хватит! И давайте быстрее… через два дома немцы на постое!

Она откинула половицу в углу кухни. Под ней обнаружилась земляная лестница, уходящая в просторный погреб. Спуск оказался мучительным. Воронова на носилках опускали на верёвках – иначе не проходил. Девочку оставили наверху со старухой: та прижала её к себе и тут же принялась осматривать воспалённую ногу.

Люди попадали прямо на утрамбованную землю. Костя тут же метнулся к носилкам с Вороновым, проверяя повязки. Прохор привалился к стене, не выпуская оружия.

А я… Я просто рухнул на колени, а потом и вовсе лёг на холодную землю. Ноги меня больше не держали.

Кашель рванул из груди с такой силой, что я свернулся в клубок, вжимаясь лбом в земляной пол. Это был не просто кашель, это был разрыв. Что‑то влажное, горячее и солоноватое наполнило рот. Я сплюнул на землю. Следом, вернулся жар. Перед глазами всё поплыло…

«Сколько людей осталось за той захлопнувшейся дверью? Успели ли они вернуться в подвалы? А сколько ещё помрёт, когда немцы доберутся до них? Грязный выход. Но другого нам не оставили».

– Смогли, – прохрипел Тарасов где‑то рядом со мной. – Часть людей отсекло, но мы вышли… Ковальчик? Ты чего⁈

Я попытался ответить, но горло перехватило.

– Костя, давай сюда порошок! Быстрее! – рявкнул Тарасов.

С меня стянули вещмешок. Кто‑то разорвал бумажный пакет. Костя опустился рядом, приложил ладонь к моей шее и выругался.

– Тут уже не один жар. Воды нужно много, иначе почки посадим. Приподнимите его.

Кружка коснулась губ, но вода потекла по подбородку. Глотать я уже не мог.

– Уберите! Захлебнётся! – Костя рывком повернул меня набок и вычистил рот пальцами. – Не глотает. Пока не очнётся, через рот ничего не давать.

Порошок был рядом. Спасение было рядом. Только принять его я уже не мог.

– Зыков, – глухо сказал Тарасов. – Если Ковальчик не очнётся, его людей поведёшь ты.

Я хотел возразить. Напомнить, что ещё не сдох. Что порядок движения, охранение и отход к Новикам надо решать не потом, а сейчас.

Не смог, всё поплыло…