А перемену между нами Ганна заметила первой.

– Хозяйственная пара, – бросила она однажды, проходя мимо с охапкой дров. – Один командует, другая лечит. Эвон как слаженно.

Я промолчал. Даша отвернулась, пряча лицо. Но губы её тронула улыбка – короткая, будто случайная.

На девятый день Сидоров приволок добычу. Довоенный батарейный радиоприёмник, тяжеленный, в деревянном футляре. Нашёл в заброшенном доме на отшибе.

– Его ещё в июне сдать должны были, – сказал Гена, обтирая футляр тряпкой. – Не сдали. Спрятали под полом. А хозяев уже нет.

Несколько дней он с ним возился, паял, менял детали.

– Работает, – доложил он наконец. – Только батареи садятся. Анодной хватит вечера на три, не больше.

Аппарат снесли на хутор: в лагере с ним было нечего делать, а тут за огородами стояло пустое гумно, и чужие сюда не ходили. Сидоров поставил приёмник на перевёрнутый ящик, покрутил ручку настройки. Сквозь треск и шипение прорывались далёкие звуки – то ли музыка, то ли морзянка.

– Тише, – Сидоров прижал наушник к уху, водил стрелкой по шкале. – Есть!

Он вывел звук на динамик.

– Который день подряд передают, – сказал он тихо. – Я его третий вечер ловлю, всё обрывками.

Тихий, искажённый помехами голос заполнил пустое, гулкое нутро гумна.

Мы слушали, стоя в полумраке. Голос был спокойный, медленный, с лёгким акцентом, и в паузах было слышно, как звякает стакан о графин.

– В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия!

Гумно молчало.

Зыков стоял вытянувшись, будто на плацу, и смотрел в стену.

Тарасов сидел на ящике, уперев локти в колени, и не поднимал головы.

Фрол пошевелил губами и сказал в темноту, ни к кому:

– Мосты. Он сказал – мосты.

Даша стояла у двери, обхватив себя за локти, и я знал, о чём она думает. О том, что теперь это надолго.

Она была права. Я знал, насколько надолго, и никому не собирался этого говорить.

А сам думал не про мосты.

Про одну ниточку, по которой немец гонит всё своё железо. Про рельсы, по которым в то утро, когда мы отходили от риги, длинно и тяжело прогудел паровоз.

Тогда я эту мысль отогнал. Было не до неё: надо было просто дотащить своих до леса.

Дотащил. Настало время её хорошенько обдумать…

Радио мы дослушали ночью в гумне, а разбираться сели наутро – в лесу, на временной стоянке.

Люди расселись вокруг меня на мокрой траве и поваленных стволах. Тарасов сидел на корточках и крутил в пальцах цигарку. Закуривать не стал – побоялся демаскировать позицию. Да и после самовольного похода к окопам на него всё ещё косились, и он это знал.

Зыков стоял за его спиной, скрестив руки на груди, и смотрел на Ганну и её пустую корзину так, будто заранее знал, что она скажет. Ганна расположилась рядом с Дашей. Михась – тот, кого мы оставили ниткой между лесом и деревней, – сегодня говорил за новиковские дворы. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край своего пиджака. Архип стоял за моим плечом, а Сидоров, Фрол, Петя и Чук устроились на бревне чуть поодаль.

– Ну, – начал Тарасов, глядя на меня исподлобья. – Услышали мы радио, и дальше что?

– Ну, чтобы принять решение, я вас всех и собрал.

– Стас, – Тарасов сунул цигарку за ухо. – А что тут принимать? Сталин сам всё сказал: склады, дороги, связь. Вот она, дорога, – за болотом! Дай мне пять человек и одну ночь – свернём им рельсы, пока они не опомнились. Мои люди готовы!

«Его люди. Те, которые еле‑еле дышат. Ну‑ну.»

Он мыслил категориями боя: удар, отход, новый удар. Больничный рейд и подрыв склада стали для него эталоном, и теперь ему хотелось повторения. Только этот темп убил бы нас быстрее немцев.

– Готовы, – Зыков даже голоса не повысил. – А уходить после удара куда? Сюда, где до Новиков верста с хвостиком? Ни базы, ни путей отхода, ни еды. Ударить – дело нехитрое. Жить после удара – вот задача. Сначала тыл, потом война.

– А лежачих я никуда не потащу. – Даша подняла голову. – Ни к рельсам, ни глубже в болота. Рыжий с гноящимся боком, боец с простреленной ногой, твоя рука, Тарасов, и трое свалившихся после переходов – вот весь мой лазарет. Костя при них один. Начнёте войну с этой стоянки – понесёте их на себе. Под облавой.

Ганна тяжело выдохнула – громко, так, что все оборвались на полуслове. Потом молча перевернула корзину. Пусто.

– Вот весь мой счёт, – сказала она. – В трёх дворах отказали. Не со зла – нет у людей. Деревня нам не склад. Начнётся стрельба – не станет и этого.

Михась дождался паузы и тоже заговорил:

– Люди боятся, – сказал он тихо. – И не немцев, а вас. Они боятся, что вы приведёте за собой облаву, что из‑за вас погибнут их семьи.

Я слушал и складывал.

Тарасов считал окно для удара. Зыков – пути отхода. Даша – тех, кого нельзя трогать. Ганна – сколько деревня ещё выдержит. А Михась просто озвучил страх гражданских. И каждый по‑своему был прав.

– Хватит, – сказал я. – Мы это уже жевали у хутора. Тогда спор был – куда бежать. Теперь другой: как жить и чем бить.

Все уставились на меня.

– Дорогу мы трогать будем, – продолжил я, стараясь говорить ровно и не сорваться. – Но не сегодня и не отсюда. Эта стоянка нас спасла на первые дни. Постоянной базой она быть не может: воду носим вёдрами, безопасный подход один, вокруг уже натоптано, а до Новиков рукой подать. Начнём отсюда воевать – облава выйдет прямиком к деревне. Нам нужна постоянная база, с которой мы сможем действовать.

Тарасов хмыкнул.

– База? Здесь? В этом лесу?

– Да! Но не эта. Прости, Фрол, твоё место не подойдёт. – Я посмотрел на старика, а тот лишь кивнул, соглашаясь со мной. – Нам нужно другое место, – отрезал я. – Базу поставим там, где есть вода, сухая грива и два пути для отхода. И так, чтобы был внешний круг наблюдения. Новики – продовольствие и связь через Михася, не больше. Лечим у себя. Жить в деревне не будем – и висеть на ней не будем.

Зыков нахмурился.

– И где ты найдёшь такое место?

– Искать будут Архип, Фрол и Чук, – я кивнул в сторону троицы. – Но сначала давайте кое‑что уясним. Мы не «партизанский отряд» и не «бригада». Никакой самодеятельности. Никто не стреляет, никто не уходит в разведку без приказа. Сначала обосновываемся, находим снабжение. Обучаем тех, кто есть: воевать, жить, снабжаться. Всё ясно?

Тарасов отвёл взгляд – явно разочарованный моими словами, – но всё‑таки кивнул. Зыков чуть расслабил плечи и посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. И…

Да твою мать, опять всё легло на мои плечи. И теперь я не просто командир диверсионной группы. Теперь у меня не отряд, а целое хозяйство: жильё, еда, раненые, дисциплина – и всё на мне.

– Так что сразу решим, кто за что отвечает, – я загнул первый палец. – Зыков, за тобой теперь охранение и дисциплина. Ты умеешь держать тыл. Тарасов – окруженцы и рабочие группы. Командуй ими и учи воевать. Даша – полная, непререкаемая власть в лазарете. Ганна – связь с жителями и снабжение. Сидоров – связь и учёт немецкого движения. Фрол – сапёрные и подрывные работы. Архип – разведка. Петя и Чук – наблюдение и связь. Общее командование – на мне. Вопросы?

Вопросов не было.

– Фрол. – Я повернулся к старику. – Чук и Архип, ваша задача – искать новое место. На это у вас два дня. Если ничего не найдёте – выйдем с этой местности, и Зыков уведёт выживших в болота. В поисковой группе Фрол за главного.

Старик молча кивнул, поправил ватник и тут же направился к деревьям, Архип и Чук последовали за ним. Я проводил их взглядом, закрыл глаза и привалился к берёзе.