Я дал ей досчитать самой. До двадцати. До тридцати.

Только тогда она выпрямилась и накрыла Ерёмину лицо краем шинели.

– Несём дальше, – я поднялся, опираясь на жердь, и указал бойцам на носилки. – До срубов вместе со всеми. Меняетесь на каждой кочке.

Даша уже была возле Кузьмина. Его трясло сильнее прежнего, зубы стучали, из горла выходило невнятное бормотание. Она приложила ладонь ко лбу, поправила мешок под головой.

– Жар растёт, – она достала часы из‑под гимнастёрки, глянула на стрелки. – Полдесятого. К полудню выйдем к срубам, если русло дальше держит. Там печка и сухие нары.

– Русло держит до двух старых ольх, – я показал вперёд. – Потом правее, через воду. Дойдём.

Даша поймала меня за запястье раньше, чем я успел поднять жердь. Пальцы легли на пульс. Она считала, глядя не на часы, а мне в лицо.

– Сто двадцать восемь, – её большой палец сильнее прижал вену. – Гена идёт возле тебя. В воду один не лезешь.

– Гена занят Кузьминым.

– На воде его сменит Ефремов, – Даша отпустила руку и сама подозвала бойца движением подбородка. – До острова Стаса видишь перед собой. Закачается – сажаешь на носилки, чьё бы место там ни пришлось освободить.

Ефремов перехватил тягу у Гены. Тот подошёл ко мне, поправляя автомат на груди.

– Слышал, командир. Теперь попробуй потеряйся.

– Мечтай.

Мы снова двинулись. На сухом русле Хомутов шёл сам, тяжело переставляя ноги и опираясь на жердь. Когда земля оборвалась и вода поднялась выше колен, Костя подхватил его под руку, а второй боец пошёл с другого бока. Ерёмина несли следом. Мокрая шинель закрывала лицо; вода лизала нижние концы носилок, но до тела не доставала.

Остров показался через еловые лапы. Сначала низкая сосна у воды, потом сходня из двух жердей и три старых сруба. У крайнего провалился угол, зато средний стоял крепко, а под корнями большой ели бил родник.

Зыков вышел нам навстречу по сходне. Он привёл голову колонны минут на десять раньше и уже успел выставить дозор.

Кузьмина перенесли в средний сруб, уложили на нары поверх сухих мешков. Архипа устроили у дальней стены. Ерёмина положили в соседнем, на еловый лапник, и накрыли шинелью целиком. Хомутов добрался до порога сам, сел, прижал затылок к косяку и закрыл глаза.

– Дотащили, – Фрол выпустил тягу из ладони. Пальцы так и остались согнутыми, словно верёвка всё ещё была в них.

Зыков дождался, пока Даша и Костя уйдут к раненым, и отвёл меня к роднику.

– С еловой кочки снялся на сорок минут раньше твоего предела, – он зачерпнул кружкой воду, подал мне и продолжил, пока я полоскал рот. – Дальние секреты пришли прямо сюда. Срубами пользуемся одну ночь. Мешки даже не развязывали.

– Тарасов где?

– Ещё на кочке взял Гриня и Славу. Пошли к восточному ложному лагерю: посмотреть, приняла ли немчура след, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. Если наткнутся на цепь – расходятся и тянут её к пустому лагерю.

Я выплюнул воду под корень. Тёмного в ней не было, но в груди всё равно поскрипывало на каждом вдохе.

– Когда должны вернуться?

– До темноты.

За туманом, там, где мы оставили новую линию пикетов, ещё слышались голоса. Один раз залаяла собака, потом звук ушёл правее и стих.

Если немцы приняли створ, первая цепь уже подходила к залитому карьеру. Если проверяли каждый кол, у нас оставалось меньше времени.

Я посмотрел на три старых сруба, на мокрые носилки у сходни, на Дашину тень в дверном проёме.

До темноты нам требовалось одно: чтобы Кузьмин дожил до печки, Архип – до новой перевязки, а Тарасов вернулся без хвоста.

Потом можно будет считать дальше.

Кузьмин умер на рассвете.

Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина.

Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место.

Опять.

Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело.

Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставалось ждать, пока она сама переступит через порог.

Николай всплыл в памяти без приглашения: мокрая гимнастёрка, грудь под повязкой, Дашины пальцы, которые всё время искали пульс. Что между ними было, я так и не узнал. Знал другое: после него она перестала обещать людям жизнь. Теперь даже это не помогало.

Даша вышла через минуту. В одной руке держала тряпицу, другой тёрла ладонь о подол. Ярко, зло, до красноты, будто кровь можно было снять вместе с кожей.

– Ушёл, – она остановилась у косяка, продолжая тереть большой палец. – Под утро дыхание стало реже. Потом захрипел и всё.

Я поднялся, взял чистый край тряпицы и накрыл им её пальцы. Даша дёрнула руку на себя, но я удержал ткань, саму руку не сжимая.

– Ты довела его сюда живым, – я кивнул на сруб. – Согрела. Напоила. Всю ночь держала дыхание. Больше у нас были кипяток, тряпки и две руки. Ты использовала всё.

– Если бы мы вернулись на день раньше, – Даша вырвала тряпицу и скомкала её в кулаке. – Если бы я раньше промыла, раньше сбила жар… Он бы выжил, Стас.

– У него болезнь уже съела всё, чем человек держится за жизнь. Ты видела, каким он был лёгким.

– Видела! – она ткнула скомканной тряпкой мне в грудь и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. – Я ещё Ерёмина видела. На русле. Один вдох, потом пусто. Я держала ему челюсть, Костя держал голову, а ты стоял и считал!

За её спиной Костя опустил глаза в кружку. Вода дрожала в ней мелкими кругами.

– Потому что кто‑то должен был считать, – я забрал у него кружку и поставил на землю. – И кто‑то должен был остановить колонну ровно настолько, чтобы живые дошли до этих нар.

– Живые? – Даша провела запястьем по щеке, размазав мокрый след. – Воронов получил твой последний порошок и умер. Гаврилова тащили через чащу, пока Костя не понял, что несёт мёртвого. Прохор остался на скате. Ерёмин перестал дышать у старого русла. Кузьмин умер здесь, в тепле. Сколько ещё должно умереть твоих бойцов, чтобы ты понял: следующим можешь быть ты?

Она смотрела уже не на меня – слушала хрип, который поднимался у меня в груди на каждом глубоком вдохе.

– Иди приляг, Даш, – я поднял кружку и протянул Косте. – Хотя бы час. Кузьмину ты уже ничего не должна. Остальным нужна с руками, которые слушаются.

– Ты мне это предлагаешь? – Даша сжала кулаки, и мокрая тряпица снова потемнела между пальцев. – Ты себя видел?

– Каждое утро. Зрелище дрянь.

У неё дёрнулся угол рта – только не в улыбке. Злость на секунду споткнулась, потом вернулась.

– Ещё раз полезешь один в воду, я тебя свяжу. Сама. К этим нарам.

– Верёвки Фролу покажешь. Он плохой узел не примет.

Даша выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла к роднику. Шагала быстро, наступая на корни так, будто каждый был виноват отдельно.

Я удерживать её не стал. Злость на командира – топливо расходное, горит быстро. Злость на себя – другая порода: тлеет долго и жжёт изнутри. Даша уже дошла до неё. Теперь оставалось пережить дым.

Хомутов сидел у порога и слышал всё. Голову не поднимал, но я видел по его кулакам, как он злился. Понятное дело, что не на меня, а на жизнь и на то, что происходило вокруг.

Я обошёл нижний край острова, проверил подход со стороны старого русла и возвращался по камышу, когда сигнальная верёвка дёрнулась. Три коротких рывка, пауза, один длинный.