Прямо передо мной, по мощёной улице, грохоча ходовой частью, проехал немецкий грузовик. В кузове, на скамьях, сидели солдаты, с винтовками между колен. Грузовик спешил к старой мельнице. Ложный доклад, переданный мной по телефону с седьмого поста, всё ещё работал? Охренеть…

Получается, основные силы стягивались туда, оставляя для нас простор для манёвра. Кто бы мог подумать, что основные силы рванут туда, после этой диверсии.

Но стоило мне опустить взгляд на соседние дворы, как иллюзия безопасности рассеялась. Ближайшие наряды перекрывали подступы. В переулках мелькали лучи фонарей, слышались свистки… где‑то совсем рядом, через два‑три дома, залаяла собака. Немцы прочёсывали дворы вокруг больницы. Патрули шли плотным кольцом, сжимая петлю. Лучи света резали темноту, выхватывая из неё куски разрушенных стен и поваленных деревьев.

Прямой путь к риге по улице стал смертельной ловушкой. Мы бы не прошли и ста метров, прежде чем на нас наткнулся бы патруль с собаками.

Я втянул голову обратно, за угол.

– Дворами до риги не дойдём, – просипел я. – Перекроют.

Архип повернул ко мне лицо.

– На задворках старое кладбище, – негромко сказал он, кивнув куда‑то в темноту. – Я помню ещё по довоенной школе. Там тропы есть, через огороды к риге выведут. За порушенной стеной – голый перегной, любая собака след потеряет. Дойти бы только до неё.

Для меня это было новое направление. Я не знал местности так, как Архип, но любой путь, уводивший от патрулей, был сейчас спасением. Прямо идти – смерть. Оставался один вариант.

– Веди, – коротко кивнул я.

Группа двинулась следом за Архипом. Мы покинули цепочку дворов, перебрались через насыпь какого‑то старого бомбоубежища и вышли к краю территории, где начиналось старое кладбище.

Кто бы мог подумать, что я буду рад этому месту? Мы прошли небольшой заборчик, попали на местность, где нас окружали покосившиеся деревянные кресты с облупившейся краской, и непонятные ограды, заросшие высокой, по пояс, травой. Под ногами пружинила земля, покрытая толстым слоем перегноя. Кое‑где из земли торчали обломки старых надгробий, покрытые мхом и лишайником, с едва различимыми, стёртыми временем буквами имён.

Мы двигались гуськом, стараясь не наступать на ветки. Трава глухо шуршала под ногами. Носилки с раненым несли горизонтально, стараясь не задеть кресты. Я шёл, опираясь на плечо Архипа, пытаясь соединить всё происходящее воедино:

«Куда нам дальше?»

Здесь, на территории кладбища, мы, хотя бы, могли спрятаться от фонарей и пуль. Трава реально была высокой, так что местность удачная. Правда, если припрётся патруль с собаками, придётся ой как несладко… но мы должны успеть уйти!

Где‑то впереди, за оградой, у края поля, ровно тарахтел мотор – на холостых. Я списал его на далёкую колонну и на звон, что ещё гулял в контуженной голове. Зря списал.

И в какой‑то момент, пока мы шли, грохот стих. Его место заняли крики на немецком, и эхо голосов пришло аж сюда. Там, за нашими спинами, кто‑то нашёл тела во дворе, откуда мы ушли.

– Стрелянные! – кричал один немец.

– Враг здесь!

Следом, послышались новые звуки свистков и лай собак.

«Сука… они прочесывать начали…»

Пришлось идти ещё быстрее, на грани собственных сил. Когда мы почти добрались до окраинного направления, Архип остановился, выставив руку в сторону.

Я выглянул из‑за его спины. Мы подошли к краю кладбища, где разрушенная ограда граничила с открытым полем, ведущим к окраинным огородам. И там, перекрывая этот единственный выход, стоял немецкий «Опель‑Блиц». Я не слышал, работает ли двигатель, но видел, как выходил дым из выхлопной трубы…

«Чёрт возьми…»

И тут, из кузова начали выпрыгивать солдаты. Они выстраивались в цепь, перекрывая выход к огородам. После, вышел какой‑то офицер, что‑то им приказал и, солдаты, сняли с плеч оружие. Что будет дальше – было и так понятно.

«Вот тебе и мотор, который я проморгал на подходе».

Самым хреновым было то, что следом, сзади, до меня донёсся треск сучьев и лай собак. Видимо третий из той поисковой группы всё‑таки добежал до своих и поднял наряд. Теперь же, немец шёл по нашим следам, прямо через могилы. Шаги преследователей становились всё отчётливее, хруст веток под их сапогами звучал всё ближе. Собаки рвались с поводков, их лай эхом разносился по кладбищу, отражаясь от старых стен.

Группа замерла: люди не понимали, куда двигаться. Впереди – взвод у грузовика. Сзади – собаки и фонари. Куда ни ткнись, всюду огонь.

Вот только я больше не висел мешком. Голова, наконец, работала зло и быстро.

Слева, шагах в тридцати, чернел провал разрушенного дома – обвалившийся угол, пустые окна, обломок стены. Не спасение. Но единственное пятно, куда не смотрели ни стволы у «Опеля», ни фонари за спиной. Если нырнуть туда прежде, чем цепь сомкнётся…

Я поймал взгляд Архипа и мотнул головой в сторону чёрного пролома…

Мы нырнули в чёрный пролом за секунду до того, как цепь у «Опеля» сомкнулась. Успели. Собаки стали заходились лаем, – когда нас уже проглотила темнота разрушенного дома, куда не доставали ни фонари, ни стволы.

Я вжался в стену, стараясь не дышать глубоко: каждый вдох отзывался где‑то внутри грудной клетки хрипом, и этот звук казался мне громче всех немецких команд, что звучали вокруг. Рядом так же вжимались в кладку остальные.

Впереди, шагах в пятидесяти, урчал мотор второго «Опель‑Блица», который приехал на подмогу. Подтягивали оцепление – значит, кольцо станет только плотнее. Через дыру в стене было видно, как из кузова спрыгивали новые солдаты, и тут же, расходились по разные стороны, подсвечивая себе дорогу фонарями. Офицер, который приехал вместе с новой группой, стоял у кабины и орал, выдавая команды.

Солдаты проверяли каждый пролом, каждую яму, каждый завал и находку в виде раненых русских солдат, они бы… нашли, спустя некоторое время. Но сто процентов, нашли бы.

А позади, другой наряд. Те, что шли по следу с собаками, которые, сволочи, так лаяли, что аж здесь было слышно. Отчего было ещё неприятнее… было ощущение, будто они совсем рядом и вот‑вот, нам будет… не побоюсь этого слова – ЖОПА!

Мы сидели в мышеловке, и я это понимал. Впереди два грузовика с людьми, сзади – поисковый наряд, который шёл по нашим следам, и собаки, которые этот след держали. Слева – капитальная стена, справа – заваленный обломками проход, заблокированный рухнувшей балкой. Выбора не было. Вернее, он был: умереть здесь или умереть чуть дальше, и до этого «чуть дальше» нужно было ещё добраться.

Тарасов подвинулся ближе. Пригнувшись, он прошептал:

– У нас куча патронов, но… людей нет. Если завяжем бой, сюда сбегутся все патрули в радиусе трёх кварталов.

Я молчал, ибо прекрасно и без него это знал. А вот он смотрел на меня и ждал ответа. Команды. Только вот, устраивать перестрелку – было максимально глупо. Я чуял, есть выход. Понимал, что можно выбраться живыми отсюда. Но все ждали, не только Тарасов.

– Можно снять ближайший пост, – продолжил тот. – Двое заходят с тыла, двое отвлекают и сразу через пролом в заборе.

Я покачал головой. Медленно, чтобы он увидел, что я не отказываюсь, а думаю… и в то же время, смотрел на эту «улицу». На цепь солдат, на грузовики, которые перегородили нам дорогу… и выстраивал всё в своей голове.

– После столкновения у разрушенного дома они уже знают, что тут группа с ранеными, – ответил я, тоже шёпотом. – Если будет второй бой, они точно поймут направление отхода. Начнём стрелять? Класс. Убьём ну, пять, ну, десять фрицев. А их тут больше. Стрельба привлечёт всех в округе, и у меня, если честно, на наши задницы другие планы. Не десять немцев убить, а несколько сотен. А для этого нам надо выбираться.

Тарасов поджал губы, но не отступил:

– А что предлагаешь? Куда нам выбираться? – Он не сдавался. – Сидеть и ждать, пока нас перещупают поодиночке, – не по мне.