Богатырёв не отвёл взгляд.

– Ладно, – сказал он. – Про железо ты не знаешь. Тогда не про железо. Дом какой?

– Тельмана, семнадцать.

– Бабку как звали?

– Ядвига.

– Кот был?

Я промолчал на секунду дольше, чем надо.

– Мурзик, – сказал я. – Рыжий.

И меня повело. Не от болезни – от слова. Перрон, гарь, расплетённая косичка и «поклянись, что вернёшься за ним». Кот сейчас спал на болотном острове, у Петькиной телогрейки, за много вёрст отсюда. Из всего, что я людям обещал, это оказалось единственным, что я пока сдержал.

– За что Фёдор соседу при всех пинка дал? – спросил Богатырёв.

– За дрова. Тот их со двора таскал.

Старик коротко выдохнул через нос – будто что‑то у себя внутри закрыл.

А меня скрутило кашлем. Не вовремя, зато честно: я согнулся, зажал рот кулаком, переждал. Потом разжал ладонь и посмотрел на неё раньше, чем сообразил, что делаю это при чужом.

Чисто.

Сегодня чисто. Даша была права: это не значит ничего.

– Значит, не врёшь, – сказал он наконец. – Это хорошо. Те, кто врёт, обычно начинают умничать. А ты признал, что не знаешь.

– Теперь я, – сказал я.

Он поднял брови.

– Про сестру мою вы откуда знаете? Про Зосю.

– Депо знает всё, – он пожал плечами. – Фёдор ею хвастался. Девять лет, косички, читает быстрее взрослых.

– А про то, что Михалыч взял деда в паровоз? Вас там не было.

– Не было, – согласился он. – Мне это его кочегар сказал. Он в тот день не поехал: у него мать под завалом осталась. Живой, ходит. Только не говорит больше.

Он отвечал ровно, без обиды и не торопясь. Врать так, чтобы каждая мелочь была проверяемой и при этом бесполезной, умеют немногие. Правду так говорят чаще.

– Кто ещё про Ковальчиков спрашивал? – сказал я. – За последний месяц.

Богатырёв помолчал. Дольше, чем на всех предыдущих вопросах.

– Спрашивали, – сказал он. – Потом скажу.

– Сейчас.

– Сейчас – дело, – отрезал старик. – Времени у нас с тобой на двоих меньше, чем ты думаешь.

Он раздавил самокрутку о край стола.

– Давай так, – сказал он. – Движение, пути, стрелки и железнодорожные люди – моя часть. Я знаю, когда и куда пойдёт состав, сколько в нём вагонов и кто его охраняет. Это моя территория.

Он показал пальцем на меня.

– Оружие, прикрытие и отход – это твоё. Ты военный, я – машинист. Каждый делает то, что умеет.

Я кивнул. Это было справедливо.

– Среди работников есть группа, – продолжил Богатырёв. – Саботажники. Они могут немного замедлить работу, испортить путевой инструмент, перепутать ведомости. Но у них нет оружия. Нет защищённой связи, безопасных явок. И главное… у них нет возможности вывести семьи после провала. Возьмут одного – возьмут и семью. Жену, детей, свояка. По списку, с того же двора.

– Я понимаю, – сказал я.

– Я предлагаю повредить линию, – сказал Богатырёв. – Так, чтобы задержать немецкое снабжение. Пустить состав под откос или разрушить путь. У меня есть люди, которые могут подготовить путь. Но нам нужно прикрытие, чтобы они не попались, и план отхода, если что‑то пойдёт не так.

Я молчал, обдумывая его слова.

– Я не обещаю участия, – сказал я. – Пока не узнаю состав поездов, охрану, возможность отменить удар и цену для гражданских работников. Если из‑за нашей диверсии немцы расстреляют полдепо, это не поможет нашему делу.

– Немцы не расстреляют полдепо, – возразил Богатырёв. – Им нужны работники. Но они могут взять заложников.

– Вот об этом я и говорю, – кивнул я. – Сколько у вас людей?

Богатырёв помолчал.

– Имён я тебе не назову, – сказал он. – Ни одного. Пока не увижу, что вы вообще что‑то можете.

– Имена мне и не нужны, – сказал я. – Наоборот. Чем меньше я знаю, тем меньше скажу, если меня возьмут. И вы про нас должны знать ровно столько же. То есть ничего.

Он посмотрел на меня по‑другому. Так смотрят, когда человек напротив вдруг оказывается не тем, за кого его держали.

– Мне нужно другое, – продолжил я. – Сколько рук и что они реально могут: задержать, перепутать бумагу, подложить, снять. Кто у вас решает – вы один или ещё кто‑то. Связной должен быть один и всегда один и тот же: не рабочий сегодня, не племянник завтра. Где вы сами будете, когда рванёт. И самое главное – куда уходят семьи.

– Куда уходят семьи, – повторил он.

– Да. Не «если возьмут», а сразу. В ту же ночь, до того, как мы тронем рельсы. Иначе это не операция, а расстрельный список. В таком я не участвую.

Богатырёв долго молчал. Потом кивнул – коротко, по‑рабочему, будто принял наряд.

– Разумно, – сказал он. – Про семьи я думал. Только выводить их некуда.

– Значит, сначала найдём. Не на базе и не в Новиках. Пока семьям некуда уходить, рельсы не трогаем.

Он наклонился вперёд и продолжил:

– Один из ближайших составов доставит подразделения, предназначенные для прочёсывания района Новиков и прилегающих болот.

– Просто пехота?

– Если бы. – Он качнул головой. – Охранный батальон. С ними полицейские из местных, проводники, собаки. А саму линию прикроют бронедрезиной. Ваши болота им поперёк горла встали.

Батальон.

Не взвод с собаками, который мы уже водили по воде за нос. Батальон.

– Когда? – спросил я.

– Через два дня, – ответил Богатырёв. – Может, через три.

Я стоял и считал – так, как считают чужую задачу, чтобы не мешала своя злость.

Жилые ямы в один накат. Вместо амбразур – щели. Готов один лазарет, а в нём лежачие, которых Даша никуда не поведёт. И люди, половина которых ещё толком не держит винтовку.

А у меня двое суток от выхода, и вторая встреча – завтра ночью. На бумаге успевал: после неё сразу в лес, и к полудню – на базе. На бумаге у меня последние дни вообще всё выходило складно.

Стоит Богатырёву задержаться на час, постам перекрыть горловину или моим лёгким вспомнить о себе – и срок сгорит. Зыков дождётся назначенного часа, поднимет базу и уведёт людей резервной ниткой. К станции не пойдёт: я запретил, а он приказы выполняет.

Но хуже было другое. Предупреждение о батальоне придёт к людям только через сутки. Сутки, когда у нас на счету каждая лопата и каждая волокуша.

Значит, Архип уходит сегодня. Не завтра – сегодня. Один он пройдёт быстрее и доведёт приказ без бумаги. Зыков начинает готовить эвакуацию сразу, а не после моего возвращения.

А я останусь в городе ещё на сутки – с одним Геной и без разведчика.

Плохо. Хорошего на столе не лежало вообще.

– Мне нужно точное время, – сказал я. – И маршрут.

Богатырёв поднялся с табуретки.

– Принесу тебе два расписания, – сказал он. – Одно – то, что висит на стене и по которому у них всё красиво. Второе – как поезда ходят на самом деле. Разница между ними и есть вся наша война.

– Завтра, здесь же, в этот же час, – сказал я. – По вашему времени.

– По нашему, – согласился он и усмехнулся одним углом рта.

Двадцать минут были на исходе. Я чувствовал их спиной – как там, за стеной, Архип отсчитывает последние минуты.

Я шагнул к двери, подобрал маслёнку и уже взялся за скобу, когда старик заговорил снова. Негромко, в спину:

– Стас.

Я обернулся.

Он стоял над лампой, и свет резал его лицо снизу, отчего глазницы сделались чёрными.

– Ты спрашивал, кто про Ковальчиков спрашивал. – Богатырёв помолчал. – Про сестру твою, про Зосю, меня спрашивают не первый раз. И не наши…

– Не наши, – повторил я.

Маслёнка была уже в руке, дверь приоткрыта, и двадцать минут, которые я сам себе отмерил, догорали за стеной, в кулаке у Архипа. Уходить надо было секунду назад.

Я не ушёл.

– Кто?

Богатырёв прикрутил фитиль ещё ниже. Лампа стала как уголёк в печи.

– Двое приезжали. Разные. – Он говорил тихо, ровно. – Первый – этот, из полевых, с бляхой на пузе. Ходил по депо, орал, списки требовал. А второй в штатском. Плащ хороший, ботинки городские, чистые. И по‑русски чисто. Слишком чисто, понимаешь? Как по книжке читал. У нас так никто не говорит, у нас у каждого своя каша во рту.