Вскоре после полуночи в будке зазвонил телефон.

Я не услышал звонка – я увидел, как в щели ставен дёрнулся свет. Потом дверь открылась, и вышел дежурный. Немецкий унтер в шинели, с фонарём.

Он прошёл вдоль пути, посветил под ноги. Потом взялся за рычаг, и стрелка лязгнула – остряки прижались к рельсу коротко и зло, будто клацнули зубы. Унтер наклонился, проверил рукой, накинул замок.

И только после этого пошёл к семафору.

«Вот так, – отметил я. – Сначала стрелка. Заперли. Потом сигнал. И не иначе, потому что иначе – под откос».

Крыло семафора поднялось, фонарь на нём сменил цвет.

Через минуту из темноты донёсся стук колёс. По основному пути шёл маневровый: приземистый паровоз с тендером и несколько пустых платформ. Он подошёл к стрелке шагом, встал, дежурный махнул ему фонарём – коротко, вниз и в сторону, – и состав, шипя, осадил в тупик.

– Сигнал, – выдохнул я себе в рукав. – Проверка. Стрелка. Замок. Семафор. Движение.

Всё было именно так, как описывал Богатырёв, только в правильном порядке. Система работала.

А потом дежурный вернулся в будку – и я увидел, как он сел к аппарату и закрутил ручку.

Он докладывал.

Я вцепился в эту мысль обеими руками и потащил её к себе.

«Он не просто исполняет. Он отзванивается обратно. Значит, у любой команды есть хвост».

Дальше пошло то, чего я не ждал.

На соседнем пути загрохотало, и из темноты со стороны станции вынырнул состав. Не маневровый – длинный, тяжёлый, шёл ходом, не думая тормозить. Я вжался в землю: пахнуло горячим железом, паром и угольной гарью, и мимо, мимо, мимо потянулись вагоны.

Пустые. С распахнутыми дверями, гулкие.

Порожняк уходил назад. Туда, откуда пришёл гружёным.

«Оборот, – понял я. – Они гонят сюда гружёные, вываливают всё у рампы и гонят пустые обратно. Одна нитка, и по ней всё ходит туда и сюда, как челнок».

Хвост порожняка прогремел и растаял, и в наступившей тишине вдруг зашипел маневровый в тупике.

Он тронулся. Медленно выкатился обратно на основной путь – и встал поперёк, перегородив и его, и выход из тупика.

– Что за чертовщина? – шепнул я в мох.

Из будки вылетел дежурный. Он орал и махал фонарём так, что свет метался по щебню. Машинист высунулся из окна, ответил что‑то в темноту. Никто никого не слышал.

Я лежал и смотрел, и до меня доходило.

Дежурный махнул фонарём порожняку – а понял это машинист маневрового. Пар стлался между путями, порожняк грохотал рядом, оба фонаря работали в одном секторе. Окрик утонул в железе и шипении, а из будки паровоза машинист видел только свет. Сделал не то, что ему велели, а то, что успел разобрать.

Это была не чертовщина.

Это была лазейка.

А потом из будки вышел второй человек.

Не дежурный. Этот был с винтовкой за спиной – охранник. Он пошёл вдоль стоящего маневрового, светя фонарём под колёса, под буксы, под раму.

И шёл он в сторону зольного отвала.

Туда, где лежал Фрол.

Рука сама поползла к телогрейке, под которой был «вальтер». Машинально, само, без меня.

«Нельзя стрелять».

Я убрал руку и заставил себя смотреть не на охранника, а на фонарь.

Луч ходил низко. Он не поднимался ни на кусты, ни на отвал, ни на насыпь. Он шёл по земле, под вагоны, вдоль колёсных пар.

«Он не ищет людей. Он проверяет габарит: не подложено ли чего под колёса и не зацепило ли что при осадке. Ему до отвала дела нет».

У нас с Фролом было условлено: фонарь пошёл в твою сторону – не двигаешься, лежишь, дышишь в землю. Шумит и решает кто‑то другой. Гена сидел у линии с горстью щебня в кармане и ждал моего свиста, чтобы бросить камень в сторону водокачки.

Я эту монету не потратил.

Потому что охранник искал не нас, а бросок в темноте немцы запомнят, и завтра здесь будет ходить не один человек с фонарём, а трое с собакой. Одна ночь тишины стоила дороже, чем спокойствие моих нервов.

А в следующую секунду меня скрутило.

Грудь дёрнулась изнутри, поднялось знакомое, сухое, режущее – и пошло вверх, к горлу. Охранник был шагах в сорока. По воде и щебню звук идёт как по трубе.

Я успел.

Сунул руку за пазуху, выдрал из узелка щепоть коры, забил её в рот и прикусил, вжался лицом в мокрый мох и выпустил кашель на выдохе – коротко, в рукав, в землю, в самого себя. Грудь рвало. В глазах поплыли красные пятна. Горькая ивовая слюна текла по подбородку.

«Не сейчас. Что угодно, только не сейчас».

Второй толчок я поймал и раздавил в горле. Третий сам сошёл на нет.

Я лежал, уткнувшись носом в мох, и дышал через раз, как через соломинку.

Охранник дошёл до края отвала, поводил фонарём по чёрной насыпи, зевнул так, что я услышал, и повернул обратно.

Он ни разу не посмотрел вверх.

Потом что‑то крикнул дежурному. Маневровый загудел, осадил назад и убрался в тупик. Унтер снял замок, перевёл стрелку обратно, запер и погасил семафор.

А после – вернулся в будку и снова закрутил ручку.

Я лежал ещё долго. Не из осторожности. Просто пока перестала трястись рука…

Уходили мы, когда небо у горизонта только начало сереть.

У края поля, там, где пути расходятся к станции, я поднял голову и увидел людей.

Их было десятка полтора. Они копошились в грязи у насыпи, при двух фонарях, – таскали шпалы, подносили костыли, ковыряли балласт. И это были не немцы.

Женщины в платках. Двое стариков. Подростки.

Один был в куртке не по росту – рукава до пальцев, полы до колен, – и он таскал костыли в подоле, прижимая их к животу обеими руками, чтобы не рассыпать. Ему было лет пятнадцать. Может, четырнадцать. Он спотыкался и шёл дальше.

Я смотрел на него дольше, чем следовало.

Петька так же прижимал к себе кота. Так же – обеими руками, к животу, чтобы не выронить.

«Чинить будут они. Всё, что мы тут наворотим, будут таскать на горбу вот эти. И если рванёт не вовремя – лягут тоже они».

Я это понимал и раньше – головой. А теперь оно у меня было в глазах, и деться от него было некуда.

Собрались у водопропускной трубы. Все трое мокрые, грязные и злые.

– Докладывайте, – сказал я. – Гена первый.

Сидоров вытер ладони о штаны и заговорил быстро, как всегда, когда речь шла про его провода.

– Линия по столбам, вдоль пути, две жилы. Встать можно за отвалом: там столб просел, провод низко, а под ним куст и канава. Оттуда меня ни с путей, ни с дороги не видно. Аппарат у них с индуктором. Если подключусь чисто и в эту секунду никто не держит трубку, щелчок в станционном грохоте могут не заметить. Могут и заметить. Гарантии нет.

– Время.

– От звонка до выхода дежурного – сорок секунд. Перевод и замок – минута с небольшим. Семафор – ещё полминуты. – Он поднял на меня глаза. – А потом самое важное. Через четыре минуты после звонка он крутит ручку и докладывает обратно.

– Оба раза?

– Оба, командир. И когда принимал, и когда стрелку возвращал. Он не исполнитель, он в цепочке. – Гена помолчал. – Значит, вот тебе всё окно. Не пять минут. Четыре. От нашего звонка до его доклада.

– А доклад этот, – сказал я, – кто‑то на том конце должен принять.

Гена посмотрел на меня и медленно кивнул. Он уже думал в ту же сторону и, судя по лицу, эта сторона ему не нравилась.

– Фрол.

Старик присел на корточки и стал показывать руками.

– Пощупал. Свежий перевод, после перешивки ставленный: костыли ещё светлые. А рама и тяги – как везде. Заряд класть надо не сверху, где его дурак увидит, а ниже, у тяги и конца остряка, под щебень. Аммонала у меня на один заряд. Капсюль один и один исправный натяжной взрыватель. Тола нет и взять негде.

– Когда сработает? – спросил Гена. – Шнур горит сколько горит, ты в секунду не попадёшь.